Может, думает, что я еще не в курсе и сейчас расскажет сказочку про серого бычка?

И не успею я решить, перезванивать или вообще выключить телефон, Червинский звонит в третий раз. Я беру трубку и прежде чем дать ему произнести хоть звук, громко зеваю. А пусть думает, что только проснулась.

— Ты что, еще в кровати? — настороженно спрашивает Марик, и я сонно говорю «Ага!». — Задницу отлежишь, красавица моя.

— Что это ты так о ней переживаешь, — не могу удержаться, чтобы не подыграть в ответ.

Хоть очень стараюсь, но внутри все словно мурлычет и тянется к нему. А, может, ну ее, Риточку?

— Потому что у меня на твою филейную часть, адская козочка, большие и далеко идущие планы, — чуть смягчает голос Червинский, но тут же снова переходит на деловой тон.

 — Рита устроила представление для зевак. Говорю об этом сам, потому что только что узнал.

— Что за представление? — интересуюсь я, очень умело изображая удивление. Интересно же услышать его версию событий. Они случайно столкнулись на лестнице, она упала, он, как настоящий рыцарь, подал руку… до самого плеча.

— Приехала ко мне и закатила скандал. Пришлось выволакивать на улицу, а там уже были фотографы.

— Какое совпадение! — Мысленно всплескиваю руками, меду которыми зажата головушка соперницы. Никогда так не хотелось превратить чью-то прическу в идеальный порядок «под ноль». Пинцетом. Медленно. По волоску.

— Молька, давай только ты не будешь верить во всякую чушь, — пытается выдержать ровный тон Червинский. — Я сказал, что с тобой и хочу на тебе жениться. Поэтому мне скандалы и недопонимания не нужны.

— Да ты взрослеешь, — улыбаюсь я, с совершенно счастливым видом разглядывая разбитый глиняный горшок.

Была одна большая луна, стало два полумесяца. Ручная работа, винтаж. Посажу туда что-то милое и колючее, чтобы когда Червинский провинится в следующий раз, запустить ему в больное место. Любя, само собой.

— Вера, я серьезно.

— Слушай, Червинский, ты же бабником родился — бабником и умрешь, — подначиваю его. Хочу, чтобы сказал что-то приятное в ответ. Что-то теплое, признался еще разок, как умеет только он. И тогда моя ревность заснет сладким безмятежным сном.

— Ты серьезно? — неожиданно тихо переспрашивает Марик.

— Я…

Но он не дает мне закончить, за секунду превращается из газовой горелки в Везувий.

А я — в бедные обреченные Помпеи.

Глава тридцать девятая: Марик

Я крайнее терпеливый человек. То есть, чтобы разбередить мою злость, нужно еще крепко постараться. Кроме случаев, когда дело касается жопоруких сотрудников: тогда я зверею.

Но заслуженно: если я плачу человеку — крайне прилично, между прочим! — то пусть он будет готов ответить за каждую копейку, которую я теряю по его вине.

Но не суть и не об этом речь.