Джулиан сидел верхом на Тристане, похлопывая стеком по сапогу, пока в его душе шла борьба. Почти все в нем побуждало его ускакать прочь. Но ему все еще хотелось убить человека, которого он называл отцом. Но почему?

Почему его никогда не любили так, как отец Эрика любит свою плоть и кровь? Почему даже Мэнни оказался недостаточно хорош, если был почти идеальным сыном?"

"Мэнни был таким, каким был, и Джулиан решил, что ему решительно наплевать на то, что общество считает это неправильным и дурным. Это извращенная, зависимая любовь его отца к Мэнни была неправильной. И полное отсутствие любви к нему, Джулиану, было неправильным. Это трудно принять, но это факты, которым он должен смело посмотреть в лицо, прежде чем встретится с мужчиной внутри этого огромного, чудовищного дома.

Джулиан прищурился на каменную громаду, серую и угрожающую, словно тучи, на фоне красноватых известковых холмов. Он не пережил в этом доме ни одного радостного мгновения. Лишь холодное болезненное одиночество и скорбь приходили на ум. Нетрудно будет оставить все это.

Так почему же он медлит?

Он пустил Тристана дальше по подъездной аллее и въехал через кованые ворота. До самого дома было еще больше мили, но длинные ноги Тристана быстро сокращали расстояние, и вскоре он подъехал к мраморным ступенькам и спешился.

Обменявшись несколькими словами с грумом насчет приготовления остальных его лошадей для путешествия, Джулиан чертыхнулся про себя и взбежал вверх по ступенькам к внушительной парадной двери. Бесстрастный дворецкий герцога открыл ему прежде, чем он успел постучать, и его стек со шляпой были молча приняты.

Возможно, потому что он еще совсем недавно ощущал тепло объятий Иззи, дом показался ему еще холоднее, чем прежде. Казалось, среди этого величия нет места ничему живому. Его шаги эхом отдавались по безупречно чистому полу, а его фигура отражалась во множестве зеркал, мимо которых он проходил, но больше не было заметно никаких признаков тепла или жизни.

Наконец он остановился перед блестящими эбеновыми дверьми кабинета герцога. Он знал, что герцог там, холодно господствуя в царстве, которого он ожидал так долго. Толкнув двери прежде, чем передумал, Джулиан вошел.

Седеющая голова склонилась над единственным листком писчей бумаги на полированной поверхности стола — не для герцога хаос незаконченных дел. Он не отвлекался до тех пор, пока Джулиан не прочистил горло. Взгляд герцога поднялся, затем заострился с неприязнью, когда остановился на своем блудном сыне.

— Итак, ты вернулся. Должно быть, потерял тот первый намек на стержень, который я когда-либо наблюдал в тебе. Почему меня это не удивляет? — Пренебрежительным кивком герцог отпустил его и вернулся к работе. — Ты всегда был разочарованием.