— Что ты здесь делаешь? – спросил Лэрса, разглядывая его инвалидную коляску.

— Приехал вслед за «неотложкой».

— Ты здесь не нужен. Убирайся."

"Брат мотнул головой, жестко ухватился за подлокотники своего «автомобиля». Если бы он стоял на своих ногах, я бы вышиб ему мозги, сделал так, чтобы в его теле не осталось ни единой целой кости. Я просто его ненавидел. Хотя, нет – я ненавидел весь мир, а Лэрс был лишь частью этого мира.

— Пришли полицейские, Р’ран. Они хотят задать пару вопросов.

— Пусть идут в жопу, - бросил я.

Мне не нужны полицейские, мне не нужен закон и справедливость. Мне нужны моя жена и мой сын, живые и здоровые, а потом, когда их жизням ничто не будет угрожать, я узнаю, кто это сделал и совершу месть. В таком виде, чтобы после ее завершения моя черная душа испытала пресыщение от причиненных боли и страданий.

Я растолкал медсестер, которые пытались помешать мне войти в палату к Нане. Я их расшвырял, как тряпичных кукол, и предупредил, что в следующий раз, когда кому-то в голову придет «блестящая идея» встать между мной и моим сокровищем, я не буду таким лояльным. Нана была всем хорошим, что жило во мне, и до те пор, пока она не придет в себя, я буду упиваться злостью, ненавистью и вседозволенностью.

Она лежала на кровати, белая, как мел. Хрупкая, тонкая и совершенно неподвижная в окружении огромных мигающих аппаратов, утыканная трубками, под аппаратом искусственного дыхания. Ноги словно приросли к полу: я хотел подойти к ней, хотел сделать хоть что-то, чтобы моя Шпилька знала, что я рядом и никуда не уйду. Но я стоял, как истукан, чувствуя себя нарушителем спокойствия огромного живого механизма, в чей плен попала моя малышка. И одно неверное движение активизирует его желание отобрать ее у меня навсегда.

И я как никогда ясно понимал, что вся моя жизнь – мишура. Обертки от несуществующих конфет, ценники на бесполезных вещах. И единственное настоящее, что в ней есть – Шпилька. Моя жена. Моя женщина. И наш сын, который – я это чувствовал – отчаянно борется за жизнь.

— Шпилька? – позвал я, чувствуя себя полным болваном, потому что впервые в жизни мне хотелось верить в чудеса. Хотелось, чтобы одно случилось со мной, чтобы Нана открыла глаза, выплюнула изо рта трубку с кислородом, улыбнулась и сказала, что мы будем вместе всю жизнь. – Нана, открой глаза. Слышишь? Я тебе приказываю. Ты моя, ты должна подчиняться.

Она даже не пошевелилась, и отчаяние накрыло меня с головой. Шатаясь, словно пьяный, я подошел к кровати, снял пиджак и кое-как пристроился рядом с ней. Обнял, обнимая, словно раненое животное. И просто завыл, потому что не умел плакать.

Никто не мог оторвать меня от нее: после нескольких безуспешных попыток медсестры сдались. Они приходили и уходили, меняли капельницы, проверяли показания аппаратов.