— Исса, ты мой самый лучший друг. Единственный. Пусть моя женщина и дети уйдут в безопасное место.

— Друг. Какое пустое слово в нашей большой семье, — усмехается. — Только пошевелись, Рада.

Давид произносит:

— Малышка, я люблю тебя безумно. Больше самой жизни. Это длится давно, и будет длиться, сколько я буду в себе. Закрой глаза.

Я слушаюсь, едва отдавая себе отчет, как горячие слезы бегут по щекам. Он продолжает резче:

— В соседней комнате два маленьких безвинных мальчика, твои крестники. Хочешь оставить им травму на всю жизнь? Сделать из них таких же ублюдков, как мы с тобой? Если стоит того по-твоему — валяй. Я без оружия. Предлагаю пойти в ванную. Либо убери гребаную пушку и поговорим.

Савелий секунду медлит. Потом делает движение, я распахиваю глаза и вижу, как ловко он заламывает Давиду руку. Пистолет по-прежнему прижат к виску, поэтому Дава не сопротивляется. Они заходят в ванную. Я закрываю рот рукой. Звук удара. Перепалка.

Савелий ругается отборным матом, какого я от него в жизни не слышала. Через мгновение дверь распахивается.

Святоша выходит первым. Лицо горит, на лбу — испарина, движения — точные, почти машинальные. Он вытаскивает обойму и с глухим щелчком кладёт её на стол. За ней — сам пистолет. Усаживается в кресло и закрывает ладонями лицо.

Я делаю рывок, но Давид уже тоже выходит. Он будто не замечает сильную ссадину на лбу. Кровь стекает по виску, капает на пол.

Кидаюсь ему на шею, крепко обнимаю. Он приподнимает меня, прижимает к себе до хруста косточек.

Следующие две минуты Савелий так и не шевелится. Давид, уже в джинсах и футболке, садится напротив, чуть склонив голову. Я — рядом, обрабатываю рану ватным диском — запах перекиси моментально заполняет пространство. Дава морщится, но не отводит взгляда от Савелия. На столе между ними — разобранное оружие.

Как бы Савелий ни ненавидел друга, не смог выстрелить. Припечатал прикладом. И сейчас выглядит так, будто ему совершенно плевать на ответочку. Шок прошел, он раздавлен.

— Рана небольшая, но глубокая. Может быть, придется зашить, — произношу осторожно.

— Спасибо, Савелий, — выдыхает Давид, подрагивая уголком губ. — Ты себе, блядь, представляешь, как сложно избавляться от шрамов?"

"Савелий медленно потирает лицо, откидывается на спинку кресла. Его взгляд из-под ресниц привычно спокоен, шок уступил место принятию. Если у других людей, например, у меня, на такое уходят дни, а то и недели, Святоша справился за несколько минут. Успел перестроиться на новую реальность. Сделал, одному лишь Богу известные, выводы.

Стучат в дверь, и я встречаю доставку еды. Ставлю тарелки на стол.

— Как ты понял? — спрашивает Давид.

— Хочешь узнать, где прокололся?

— Если можно.

— Интервью с Венерой. Она сказала, что тебя дети боялись.