Он ни вкусный, ни сладкий. Никакой. Надо бы выбросить стаканчик в урну, но для этого нужно как минимум отстраниться от Яна, а я, вопреки логике и здравому смыслу, пока что не хочу.

— Она не была моей женой, Майя.

— Всё впереди.

Свободной рукой толкаю Каминского в грудь. Он и не думает отходить. Встаёт ближе, гладит ладонью шею. Намекает, что мы разговариваем о прошлом, но я знаю, что нет.

— Май, не отталкивай, — просит сбивчиво. – Давай договорим.

И тогда я толкаю сильнее, следом ещё. В уголках глаз собираются слёзы. И копятся, копятся. Образ Яна становится менее чётким, расплывчатым, мутным. Легче становится, когда слёзы льются по щекам.

Я ведь всё знала. Боже, я полгода знала, каким образом мой любимый муж справился с кризисом первых лет семейной жизни. Он трахался с другой. Родной, понятной и понимающей. Возможно, любимой. Сделал ей ребёнка, сына. Тогда почему так сильно болит именно сейчас?

— Пусти!

Следующий удар в грудь Яна и крышка на стаканчике резко сдвигается. Уже холодный кофе проливается мне на футболку и шорты. Приводит в чувство."

"— Блядь, — несдержанно ругаюсь. – Что ты наделал? Отойди, Ян. Отойди, прошу тебя!

Каминский отступает, а я, пошатываясь, подхожу к урне и выбрасываю туда чёртов стаканчик. Ноги ватные, неподъёмные. Как дохожу до багажника – понятия не имею. Каким образом нахожу в рюкзаке чистые вещи – тоже. Одно знаю точно, что в таком виде не смогу появиться в аэропорту.

Каминский закуривает, когда я забираюсь на заднее сидение. Липкая, мокрая. Снимаю футболку, шорты. Комкаю и бросаю одежду на пол – брать её с собой в Чикаго нет никакого смысла.

Оставшись в белье – вытираюсь влажными салфетками. Ян смотрит на часы. Я – почему-то нет, хотя давно потерялась во времени и даже примерно не могу сказать через сколько часов у меня вылет.

Каминский снова затягивается дымом, глядя в окна автомобиля. Через них совершенно точно ничего не видно, потому что тонированы. И, тем не менее, мне кажется, что Ян смотрит прямо на меня.

На коже снова проступают мурашки, а я ожесточённо тру предплечья, чтобы от них избавиться.

Тянусь к чистой одежде, которую взяла с собой в ручную кладь на всякий случай. И застываю, едва Каминский выбрасывает окурок и направляется к автомобилю.

Он уверено дёргает заднюю дверь, впуская в салон тёплый июльский ветер. Мажет взглядом по губам, груди и животу. Я инстинктивно свожу ноги вместе, когда он садится близко-близко, заполняя собой и без того тесное пространство.

— Я не успела переодеться, — хрипло произношу.

— Вижу.

Сердце пугливо колотится, когда муж мягко тянет меня на себя и усаживает сверху. Я ни сказать ничего не могу, ни опомниться. Ни, тем более, оттолкнуть.

Чувствую его руки. Везде. На спине, ягодицах, бёдрах. Мир качается, кружится.