Главная, как выяснилось, была, вернее, жила по соседству.

Только этого я не могла сказать Ирпуру. Да даже если бы меня не сдерживал обет о неразглашении, который стребовал Вирсент вместе с клятвой верности, все равно бы не сказала. У дедушки слабое сердце и возраст. И я не хотела укорачивать отведенное ему время лишними переживаниями. Так что, натянув на лицо маску беззаботности, соврала. Снова.

Кофе показался слишком горьким. А еще говорят, что ложь сладка. Врут, причем нагло! Она ничуть не добавила патоки напитку. Я сделала еще один глоток, стараясь не морщиться, и поставила чашку на стол с глухим стуком.

– Дедуль, сегодня был тяжелый день. Я устала. Поднимусь к себе, отдохну, а перед сном помогу тебе заехать в спальню, – сказала как можно более сонным голосом, еще и зевнула.

– Конечно, отдохни. Только не забудь выпить эликсир, который принесла из аптеки. И мне тоже плесни… а то что-то лодыжку тянет. Видимо, заживает. – По мягкому тону стало понятно: гроза миновала.

Так что, перемолвившись еще парой ничего не значащих фраз, я отправилась наверх. Лестница заскрипела под ногами. Жалобно так. Протяжно. Та самая ступенька, которая не раз напоминала о себе. «Вызвать столяра, – машинально подумала я. – Обязательно. Но завтра». Кое в чем я дедушке не солгала: сил действительно не было, зато вместо них имелась усталость. И много.

Комната встретила меня привычным беспорядком: разбросанные перчатки, груда книг у кровати, забытый на стуле фартук из мастерской. Я подняла лист, лежавший на полу посреди комнаты, и плюхнулась на кровать.

Но лежать спокойно не получалось. Нервы будто искрили под кожей. Я встала, прошлась до окна, вернулась к столу. Пальцы сами потянулись к чернильнице.

Да, я прекрасно помнила всех, кто вчера подходил к моему столу. И один из них, если верить словам Вирсента, отправил через телепортационную шкатулку информацию о каком-то «Черном монолите» налево.

Но выведенные на бумаге слова имели магическую силу. Пока образы бурлили в моей голове, они нервировали. Но как только все это оказывалось перенесено на листы, наступало успокоение. Вот и сейчас, записывая имена, я ощущала, как меня отпускает чувство тревоги…

Закончив, я отложила перо и взглянула на бумагу. Каждое имя будто пульсировало на пергаменте, обрастая подозрениями. Кто же из них…

Стэфан Бруковски. Милый, приятный, болтливый… С вкуснющей стряпней от жены Марты. С очками, которые вечно сползали на кончик носа, когда Стэф склонялся над чертежами. Но… Вдруг его «доброта» – лишь прикрытие?

Норис Вейланд – надутый павлин, считающий себя лучшим во всем. Ну еще бы, родился не с золотой, а с бриллиантовой ложкой во рту и привык, чтобы все давалось легко.