В Западной Европе, пока молчал, меня принимали за немца, а когда начинал говорить — за поляка. Если я сообщал, что русский, очень удивлялись. Это при том, что у меня типичная русская физиономия. Наверное, их вводило в заблуждение то, что я не бываю слишком пьяным, не курю, говорю на английском и не только и смотрю на мир без агрессии и вечной тоски. Последнее — самое важное.

— Я не алкаш, друган, — улыбнувшись, поделился я на испанском языке знаниями латиноамериканского жаргона, которому меня научил старпом-аргентинец.

Все посетители весело заржали.

— Лишь бы не голландец! — нимало не смутившись, произнес латиноамериканец.

Голландцы, конечно, очень толерантные, но чрезмерный наплыв иммигрантов начал их доставать, после чего они в свою очередь начали доставать чужестранцев. Помню, гуляя поздно вечером по парку, а их в городе много и все ухоженные, я обогнал голландца, молодого и изрядно пьяного, который перемещался противолодочным зигзагом. Во рту он держал незажженную сигарету. Когда я проходил мимо, парень попросил огоньку. Я сказал на голландском языке, что не курю, и пошел дальше. Видимо, по акценту он догадался, что я иностранец, почему-то сразу перешел на английский, которым все встречавшиеся мне голландцы владели в совершенстве, и начал перечислять, что они очень скоро сделают с неграми, латиноамериканцами, азиатами и — на закуску — с поляками. Что у трезвых на уме, то пьяный выпалил мне в спину.

Молчание завсегдатаев заставило хозяина таверны оставить бочку в покое. Ему было лет тридцать семь. Волосы светло-русые и курчавые, подстрижены под горшок. Усы и короткая бородка. Щеки румяные и нос красный то ли от выпивки, то ли кровь прилила, когда возился в бочке. Серые глаза глуповаты, но смотрят внимательно и расчетливо. Уверен, что он сейчас с точностью, как минимум, до флорина просчитает мою кредитоспособность.

— Добрый вечер, сеньор! Желаете выпить пива или поужинать? — обратился трактирщик ко мне.

Я поздоровался в ответ и спросил:

— Постояльцев принимаешь?

— Конечно. У меня есть комната для иностранцев. Три стювера или патарда за ночь. Питание отдельно, — ответил он.

В прошлую эпоху серебряные стюверы были монетой графства Голландия, а равные им патарды ходили в Бургундии, Брабанте и Фландрии. Золотой флорин равнялся тридцати четырем патардам. Если это соотношение не изменилось, то жизнь сильно подорожала. Раньше в подобных трактирах я платил патард за две комнаты.

Трактирщик догадался, что цена показалась мне слишком высокой, сказал без издевки, по-доброму:

— Дальше по нашему каналу, почти на окраине, есть еще один трактир. Там возьмут два стювера.

И наверняка все будет в три раза хуже.

— У тебя остановлюсь, — решил я. — У меня там лодка.