Папа по-прежнему привозил ее на комбинат, пока грузилась продукция, Зольда ныряла в колбасный цех, и за небольшое вознаграждение упаковщицы обматывали девчушку сосисочными бусами, привязывали к рукам и плечам тонкие бублики краковской, резали напополам батоны любительской, рассовывая их в широкие не по размеру валенки. Зольда возвращалась к отцу, залезала в кабину и с ветерком они доезжали до дома, где сестру поджидала голодная кодла родственников. В сенях девчонку, божественно пахнущую вареным мясом и специями, раскручивали, как масленицу в хороводе, и всю неделю лакомились деликатесами, коих в деревне отродясь никто не пробовал.

Счастье продолжалось три года. Зольда уже ходила в школу, и к ней хищно принюхивались одноклассники. Колбасный запах впитался в кожу, будоражил голодные носы. Ее даже прозвали «сосисочкой», завидуя месту работы отца.

Очередной поход за товаром не предвещал ничего дурного. Зольду вновь обмотали семью килограммами колбасной вкуснятины, застегнули на все пуговицы мамину, не по плечу, фуфайку, натянули пропахшие мясом валенки. Отяжелевшая, малоподвижная, она втиснулась в кабину отца и ждала конца погрузки.

На этот раз товар нужно было везти на рынок в соседнюю область. Темнело, отцу пришлось бы делать большой крюк, чтобы забросить Зольду домой.

— Давай, любонька, — сказал он ей, притормозив у обочины, — иди своими ножками. Здесь пятнадцать минут ходу. И тебе несложно, и меня ни в чем не заподозрят."

"Девчонка, надутая как забродивший пакет молока, с трудом спрыгнула со ступеньки. Дорога была знакомой: вдоль леса до колодца, потом направо по улице, минуя школу, и прямо к своему дому. Зольда шла, изнывая от непомерной ноши, с трудом переставляя ноги, чувствуя, как по спине и груди струится горячий пот.

От запаха колбасы стало тошнить, в глазах темнело, она спотыкалась и проклинала прожорливую семью, папин заказ и тяжелую участь малолетней воровки. Не доходя до школы, остановилась. В окнах горел свет, вечерники еще сидели над учебниками. Мысль о том, что кто-то из знакомых увидит ее в таком наряде, пугала Зольду. Она перевела дух и решила обогнуть здание по пустырю, тянущемуся параллельно ее улице. Небо стало густым, давящим, туман повис над землей застиранной простыней. Зольда продиралась сквозь влажную взвесь, словно серый призрак, пронизывающий стены. Слышно было только собственное хриплое дыхание и вой собак на краю деревни. Сначала этот вой был далеким, заглушаемым потоками воздуха в собственных легких и шорохом набитых валенок о голую шершавую землю. Постепенно странный звук стал отчетливее и ближе, к нему прибавилось что-то вроде рева мотора, топота ног солдатской роты, сиплой одышки и скрежета когтей о стылый грунт.