Меня разбудил шорох крыльев, как будто в комнату залетел голубь и теперь бьется о потолок. Я включил лампу. Когда глаза привыкли к свету, я увидел Тревора, он лежал ничком на полу, кроссовки стучали по ножкам стола, у него начались судороги. Мы были в подвале его дома. Мы были на войне. Я придержал его голову, по руке потекла пена, я позвал его отца. В ту ночь в больнице его откачали. Это был второй раз.

Страшно, закрыв глаза, услышать голос Тревора спустя четыре года после его смерти.

Он снова поет «Мой огонек»: заводит песню ни с того ни с сего во время паузы в разговоре; рука свешивается из окна «шевроле», он отбивает ритм по внешней стороне выгоревшей дверцы.

Я лежу в темноте, артикулирую слова, пока он снова не появится передо мной — молодой и теплый, и его достаточно.

Утром на подоконник сел черный крапивник[52]: обугленная груша.

Это пустяк, но теперь он твой.

Мама, поверни направо. Позади капкана и сарая с инструментами пустырь. Как-то летом на том пустыре я смотрел, как Тревор сдирает шкуру с енота, которого подстрелил из дедовского ружья. Он гримасничал, выворачивая зверька наизнанку, зубы у него были зеленые от наркоты, как фосфорные звездочки при дневном свете.

Он положил черную шкуру в кузов, мех колыхался на ветру. В нескольких метрах от нас валялись глаза, присыпанные землей, и в ужасе смотрели на своих новых богов.

Слышишь, как ветер гонит реку позади протестантской церкви на Уиллис-стрит?

Я был ближе всего к богу после оргазма, когда меня наполнял покой. В ту ночь Тревор спал рядом со мной, а я все никак не мог забыть глаза енота, они не могли закрыться без черепа. Мне бы хотелось верить, что мы будем видеть, даже когда нас не станет.

Я бы хотел верить, что мы никогда не закроемся.

Мы с тобой были американцами, пока не открыли глаза.

Ты озябла? Чтобы согреться, нужно коснуться тела, горячего, как костный мозг. Разве не странно?

Одни пожелают тебе успеха, но не большего, чем у них самих. Они напишут свои имена на твоем поводке и назовут тебя «необходимым», «важным».

У ветра я научился синтаксису движения вперед; научился преодолевать препятствия, оборачиваясь вокруг них. Так можно добраться до дома. Поверь, можно стряхнуть марихуану и остаться безымянным, как следы кокаина на мягкой ладони юного фермера.

Почему чем больше мои руки ранят меня, тем больше они становятся моими?

Поезжай мимо кладбища на Хаус-стрит. Там такие древние надгробья, что надписи на них похожи на следы укусов. В самой старой могиле покоится Мэри-Энн Каудер (1784–1784).

В конце концов, живем один раз.

Спустя три недели после смерти Тревора ход моих мыслей прервали три тюльпана в глиняном горшке. Я вдруг очнулся и, все еще сонный, подумал, что не рассветные лучи освещают лепестки, а сами бутоны излучают свет.