Тротт хмуро кивнул и, забросив последний кусок, направился вымыть руки, а принцесса, спохватившись, вытряхнула в закипающую воду чистую крупу и снова зачерпнула из мешочка — просмотреть, чтобы не было мусора и насекомых.

— После боя с братом я был сильно ранен и сам себя ослабил еще больше, от злости и ревности сердце свое вырвав и оставив его на Туре, — рассказывал бог. Губы его шевелились, но он сам опять выглядел как пятно черной пустоты. — Послужило это и добру и худу. Без сердца моего Тура погибла бы куда раньше, от истощения стихий, но прежде от нежити, что в мое отсутствие расплодилась.

А с ним, оставленным там, создалась привязка между мирами: ранее по установленному порядку они соприкасались на короткое время раз во много тысячелетий, а после моего ухода остались связаны до сих пор. И будут связаны и открыты местным богам, которые захватить Туру хотят, до тех пор пока я не развоплощусь, либо сердце мое не истощится. Либо пока я не вернусь.

Он задумчиво посмотрел на похлебку, снова возвращаясь в человеческий облик, и у принцессы вдруг мелькнула иррациональная мысль, что он должен быть очень голоден.

Столько веков не есть.

— М-может, вы хотите м-меду? — застенчиво спросила она.

Бог оторвался от созерцания кипящей воды и перевел задумчивый взгляд на Алину.

— Благодарю, пташка, — сказал он, наконец. — Я никогда здесь не ел. А мед последний раз пробовал человеком в Тидуссе. Как раз перед тем, как убили меня, одна добрая женщина вынесла мне кусок хлеба с медом, — он улыбнулся. — Все же людям дан пророческий дар, и часто они связывают невидимые нити, не ведая этого — иначе не знаю, как объяснить, что и храм, стоящий ныне на моей могиле, назван Медовым?"

"Принцесса, с холодком слушая воспоминания прародителя, достала мешок, прихваченный из пещеры под перевалом, протянула его Жрецу вместе с ложкой, и тот, зачерпнув засахарившегося лакомства, положил его в рот.

И покачал головой, болезненно выдохнув.

— Не понравилось? — расстроилась Алина.

— Не твоя в том вина, — ответил бог, отдавая ей мешок. — Пропитан местным солнцем этот мед. Не опасен, но чужд мне. Даже самая горькая полынь Туры была бы мне слаще него. Даже камень или горсть песка… — он тяжело, совсем по-человечески вздохнул.

 — И сам я здесь чужак, и дети мои чужаки. Всем потомкам горе я принес и себя наказал. Много веков я здесь был один: две тысячи лет назад столкнулись мы с братом, а по времени Лортаха в три раза больший срок прошел, только недавно из-за ослабления Туры связь между мирами стала крепче, и время потекло вровень. Долго хватало силы оставленного моего сердца и крови моих потомков, королей Геттенхольд, чтобы удерживать дар-тени от попадания сюда, но и они иссякли. Первой ушла способность принимать родовую форму.