Из-за него ее похитили, из-за него пришлось весь этот лютый пи***ц пережить. И то, что он ее спас, то, что чуть коня не двинул на нервяке, пока ехал выручать, вообще не имеет значения.

И потом, то, что не рассказал ей вовремя про ту заваруху с ее родителями, тоже его вина, целиком. Ей было, на что обижаться. Ее можно было понять. Паша понимал. Терпел, удивляясь самому себе. Почему не делает, как раньше? Как обычно? Просто приехать, зайти к ней, вынести эту дверь дебильную, и утащить с собой, в чем была? Ну и пусть верещит. Он-то в курсе, что казачка все равно оттает, все равно в итоге даст. Не денется никуда. Очень уж она к нему восприимчивая. Как и он к ней. Взаимная, сука, восприимчивость. Классная вещь.

Но опять работала чуйка, не пуская делать херню. Потому что понимал, сопротивляться-то она не сможет. Но ему так не надо. Не надо ее прогиба. Не надо ее смирения. Ему другое надо. То, что он успел поймать тогда, в Москве, за эту их неделю. Нереальный кайф от ее готовности, нежности, покорности и… Активности. Эта прикольная игра, когда обе стороны прекрасно знают, что играют. И получают от этого кайф.

Он тогда впервые именно осознанно заметил, насколько тепло с ней. Насколько это правильно. Так, как надо. Так, как должно быть. Перед глазами постоянно картина: зеленая лужайка, собаки, дети. Полина. Он хотел так. И не хотел этого терять."

"А тут знал: надавит, заставит — потеряет. Вот и терпел. Таскался к ней, как на работу. Охрану усилил в десять раз. Благо, Батя, получив внушительный пистон за профессиональный про*б своих подчиненных, уже из больнички устроил так, что казачка даже шагу ступить не могла без наблюдения.

Но казачка не была бы казачка, если б не ухитрилась сделать ему сердечный приступ другим, особо извращенным способом.

Когда ему набрал Миша и, перекрывая возмущенные вопли мелкой казачки на заднем фоне, коротко сообщил, что, походу, его баба собирается делать аборт, и что, так-то ему похер, но мало ли, вдруг Паша не в курсе, Носорогу показалось, что опять земля загорелась. Как тогда, когда она уходила от него, после освобождения.

Он был не в курсе. Вообще всего.

А жестокая, наглая казачка решила его убить. По-другому ее поступок просто никак не назовешь. Прикончить его, медленно и особо мучительно, как в китайской пытке.

Он сорвался с места сразу. Только успел у Бати выяснить, в какой больнице его беда ходячая.

Народ, уже немного привыкший к тому, что их генеральный периодически куда-то несется, как бешеный носорог, расступались с дороги.

Метель не остановила. Все же гелик — вещь, особенно такой, как у него, усиленный. Вот Лысый, на своем лексусе, постоянно застревает в их сугробах, а Пашина машинка лодочкой скачет.

Носорог не думал в тот момент, что он будет говорить, как будет убеждать несговорчивую казачку.