Ну, не в транспорт, конечно. Такси бы взяла… Мне тебе надо одну вещь сказать. Но не по телефону. Не могу по телефону…

— Приезжай, — сказала Женя. И испугалась. Так испугалась, что сердце забилось. — Только, может, не сегодня, — начала строить оградительное сооружение. — Сейчас Кирилла дома нет, кто тебе дверь откроет?

— А Гришка? А Гришка не откроет? — кричала Лилька в трубку, и слышно было, что она приедет, пешком пойдет, поползет на пузе…

— Он спит, твой Гришка. Лилька, ну давай завтра приедешь, а?

— И речи ни Боже мой, вот штаны только надену, и сразу…

Приехала через два часа. Гришка открыл. Она долго шебуршила в прихожей. Наконец вошла. Огромная, толстая. У живота хорошей рукой букет держит — голландский, в розовом целлофане, как на мещанскую свадьбу. А левой рукой — придерживает.

— Только не голоси, только не голоси, — попросила Женя.

— И не собираюсь, — сжав трясущиеся губы, ответила Лиля. И тут же рухнула на колени, ткнувшись головой в кровать, и затряслась плечами.

Дура, дура я, зачем разрешила приехать… — подумала Женя.

Лилька кончила трясти кровать, подняла мокрое лицо из смятого букета и сказала решительно:

— Извини, Жень. Я к этому разговору полгода готовилась. У меня просто навязчивая идея была: я все в уме к тебе обращалась. В общем, выслушай меня. Это твое несчастье не просто так случилось. Это я виновата.

— Ну, ну, — усмехнулась Женя. — Давай, валяй дальше…

— Я серьезно. Всю жизнь, Женя, я тебе завидовала. Любила, конечно, очень, но завидовала еще сильней. А это знаешь какая энергия — зависти. Ну говорят же — сглаз. Это, может, ерунда. Но что-то в этом есть. Когда так сильно завидуешь, что-то нарушается в мире, — она шевельнула левой, больной, приподняла ее на уровень плеча. — И потом мне приснился сон. Два раза. Один раз до пятнадцатого октября, а второй — через месяц.

Какое пятнадцатое октября? Да… конечно. Билеты во Франкфурт были на пятнадцатое октября…

— Вот представь, я иду по дороге. Такая — не особенно какая дорога, серенькая, кусточки по сторонам. А на мне мешок тяжести несусветной. Даже как будто он и небольшой, но меня просто плющит от него, плющит… Я снять его хочу — и не могу, одной рукой не снимается. И народ вроде какой-то рядом идет, тоже все с поклажей. Я прошу помочь, а они меня как не видят. Как будто я прозрачная, ей-богу. И вдруг вижу — ты. Идешь безо всего, в синем платье, и туфли на каблуках, твои, синие. Шикарные… Увидела меня, сразу ко мне бросилась, что-то говоришь, не помню что, но утешительное. И я тебя даже попросить не успела, ты сразу так легко с меня этот мешок снимаешь и на плечо себе накидываешь как нечего делать. Вроде бы как он у тебя в руках — нетяжелый. И я думаю в себе — почему так: на мне он был как каменный, а тебе вроде легко. Вот и весь сон.