– Это ты всегда успеешь.

– А что, если, – слегка встрепенулась Надя, – ты поговоришь с Никитой, объяснишь мое странное поведение?

– Ты же знаешь: я за подруг в огонь и в воду. Но тут больно интимный момент. Обсуждать с незнакомым человеком твое нижнее белье – это слишком. Вот если бы у тебя, например, была татуировка на груди, которой ты постеснялась и удрала, тогда другое дело. Я бы сочинила душещипательную историю, как ты валялась в бессознательном состоянии, а коварные завистницы выкололи на твоих молочных железах надпись «кормилицы мои».

– Какой ужас тебе в голову лезет! Нет у меня никаких татуировок!

Следующий час я потратила на то, чтобы убедить Надежду идти с повинной к Никите. Для наглядности сама изображала кающуюся Надю и в нескольких вариантах за нее держала речь. Краткий вариант: «извини меня, дуру» – состоял из трех предложений. Средний вариант: «мне стоило больших усилий решиться на этот разговор» – тянул на три абзаца. В пространном варианте: «я пришла, чтобы открыть тебе душу» – Надина жизнь была представлена начиная с детсадовского возраста, когда Витя Чижиков залез ей под юбку, больно укусил за попу, чем навсегда привил страх мужского коварства и привычку носить надежное хлопчатобумажное белье."

"От долгого говорения у меня стал заплетаться язык. Дважды звонил муж, давал послушать, как орут наши дети, стоя в углу. За время моего отсутствия мальчики каждые десять минут совершали проступки, за которые их следовало поставить в угол. Там они вопили, потом просили прощения, выходили из углов, а через несколько минут возвращались в них снова. Совершенно ошалевший муж страстно желал моего возвращения домой и раздраженно спрашивал:

– Я не понимаю! Твою Надю изнасиловали или нет?

– Если бы! – отвечала я. – Все гораздо запутаннее.

– Вы там дурью маетесь! Лясы точите! А я тут… Картину, которая, кажется, называется «Иван Грозный убивает своего сына», помнишь?

– Продержись еще полчаса!

Спасение Надиной любви казалось мне в тот момент важнее всего на свете. Хотя я понимала, что сама Надя, как всякая женщина в истерике, постарается свидетелю истерики измотать все нервы.

Но вот, наконец, забрезжил успех моих усилий. Надя стала задумываться и просить повторить наиболее удачные фразы из моих-ее покаянных речей.

– Думаешь, лучше начать издалека? С детсадовского возраста? Но меня никто не кусал за попу!

– Это и заметно! – тут же воскликнула я в сердцах.

– А что, если по телефону Никите все объяснить?

– Можно, но хуже. Он не увидит твоих прекрасных глаз, полных любви и раскаяния.

– Вдруг мне не удастся изобразить любовь и раскаяние?

– Ничего не надо изображать! У тебя во взоре столько горячей страсти, что посмотришь на яйцо – оно вкрутую сварится.