— Я состарился лет на десять, пока выяснял, куда ты умчалась! Я не виделся с тобой пару часов, а у меня уже ломка. О каком, к чертям, разводе ты говоришь? Разве что в качестве суицида.

Теперь я таращилась на мужа, подозревая, что потихоньку съезжаю с ума, но он мне этого не позволил.

— Я запросил информацию по взлому. Всё было как ты мне объяснила. Облачный сервис взломали, снимки взяли оттуда. Ты никому ничего не пересылала.

Бабочки запорхали у меня в животе, но я не позволила искре надежды зажечься.

— Разве это что-то принципиально меняет? — прошелестела я. — Фото ведь были. Я их действительно сделала. И эти фото — мои. Я всё равно виновата.

— Да плевать мне! — рявкнул муж. — Плевать! Разве это не ясно?

Я сглотнула и замолчала, напуганная его горячностью. Глебу потребовалось какое-то время, чтобы взять себя в руки и не сжимать мои плечи так, что они, казалось, вот-вот согнутся.

Наконец он покачал головой и проговорил, очень тихо:

— Поля, я… боюсь, я не смогу дать тебе развод. Даже если ты этого захочешь. Ты имеешь право злиться на меня за то, что я тебе не поверил. Я имею право злиться на тебя за те фото. Но я не могу. Я… не могу.

Грудь что-то вдруг сжало. Стало трудно дышать. Хотелось плакать и смеяться одновременно.

— Почему?.. — я придвинулась ближе, положила дрожащие ладони ему на грудь и заглянула в глаза. — Почему ты не можешь?

Муж смотрел на меня. Он пока ещё не верил, что худшее уже позади. Что сейчас ломались последние копья и опускались щиты. Просто потому что для этого настало самое подходящее время. Настало время понять, что только так и можно одержать победу — перестав воевать и сдавшись на милость друг другу.

В потемневших до черноты глазах горело невысказанное:

— Потому что ты важнее всего.

Я конвульсивно сглотнула от нахлынувших чувств и качнула головой:

— Я никогда бы тебя не предала. Глеб, я никогда бы…

— Я знаю, — шепнул он.

— Потому что… — я запнулась, переведя дух, — по той же самой причине, понимаешь? Потому что ты важнее всего…

Эпилог

О поездке домой у него сохранилось очень смутное воспоминание. Возможно, исключительно потому что последовавшее за ним бурное примирение не прекращалось до самого утра.

Практика взаимных извинений доказала свою эффективность.

Глеб не отпускал от себя жену ни на секунду, пока рассвет не окрасил верхушки парковых лиственниц, а она не взмолилась о душе.

— Ты… ты ненасытное чудовище, вот ты кто, — проворчала она, но тихонько охнула, стоило ему снова прижаться к ней всем своим телом.

— Я хотел бы сказать, что мне жаль. Но не могу. Потому что на меньшее ты бы не согласилась.

Теперь она охнула от возмущения, но стоило ему провести языком по её шее, как вся задрожала и задышала рвано и часто, возбуждая его одним только этим.