Ступай, Ленушка, ложись. Утро вечера мудренее. Только имей в виду: завтра, с самого ранья нам с тобой нужно все успеть. Потому как днем у меня поезд.

– Спокойной ночи.

– Да какой там, к дьяволу, покой… Лена! Я вот что подумал. Давай-ка я заберу у вас тетради? От греха? Боюсь, вся эта кутерьма из-за них и образовалась. Не дай бог, под предлогом Севы с обыском заявятся?

– Пускай являются, – ровным голосом отозвалась Елена. – Все равно они не смогут их найти. Не надо, дядь Степан, пусть себе лежат. Чего уж теперь.

– В самом деле: спохватился Вавила – когда дочь роди́ла! – со злостью на самого себя крякнул Гиль. – Тьфу! Идиота кусок!..

* * *…Елене было плохо. ПО-НАСТОЯЩЕМУ плохо."

"Пройдя в спальню, она машинально отвернула голову так, чтобы не видеть развешанного на стене «семейного иконостаса» с фотографиями отца, матери, детей и (самое страшное!) Всеволода, упала на супружескую кровать и зарылась лицом в подушку. Но спасительные слезы не шли – похоже, вычерпались до дна. Полежав немного и пострадав всухую, она поднялась, подошла к окну и уставилась в проступающие сквозь серую майскую ночь очертания соседнего двора-колодца. Чудовищная нелепость и ужас происходящего медленно, но верно убивали Елену. Последние сутки она вообще потеряла всякую способность к размышлению, к логике, впав в состояние непрекращающегося оцепенения…

…После того вечера, когда Володя пригласил ее в ресторан, а затем проводил до дому, она долго не могла уснуть, снова и снова переживая приятно тревожащее ощущение твердого горячего плеча рядом и такой нежной, но одновременно такой крепкой руки, что задержала на прощание ее ладонь.

Сперва Елена отнеслась к подобным своим чувствам едва ли не со смехом – надо же, взрослая тетка, а грезит романтическими бреднями после одного-единственного прикосновения к другому мужчине. Но затем наступило утро, пролетел день, снова навалилась ночь, а эти воспоминания и ощущения не отпускали. Наоборот, все больше занимали мысли; словно невидимый огонь, они распространялись по всему ее существу, жгли и требовали какой-то определенности. И уже к рассвету нового дня Елена была вынуждена признаться себе в том, что влюбилась.

А следующей ночью арестовали Севу. И состояние влюбленной девчонки в одночасье улетучилось, сменившись отчаянием постаревшей на глазах, если верить зеркалу, взрослой женщины.

А потом к ней пришел Володя. И она, от которой в нынешнем незавидном положении требовалось ночами рыдать и скорбеть, а дни проводить в энергичных попытках добиться восстановления справедливости в отношении мужа-сидельца, она… изменила Всеволоду.