Но вот что касается остального…

– Степан Кази…

– Ма-аа-лчать! Я привел тебя в хорошую семью! Я, можно сказать, поручился за тебя! Купился, старый дурак, на твое лицедейство и поверил, что ты приличный человек! А ты, паскудник эдакий, в ответку что учудил?!

– Я… я не мог вам… не имел права открыться. Вы же сами человек почти служивый. Вы же понимаете, что приказы – они не обсуждаются, они…

– ЧТО? Что ты хочешь сказать? Что тебе, сотруднику госбезопасности, ПРИКАЗАЛИ изнасиловать жену инвалида-калеки? Отца двоих детей, который за всю свою жизнь ничего плохого не сделал, кроме как за две копейки и фунт презрения горбатился на свою страну?

Запоздало сообразив, что Гиль откуда-то знает не только о его службе в НКВД, но и в курсе обстоятельств «проклятого вечера», Кудрявцев побледнел окончательно. Он беспомощно обернулся к Елене – та обожгла его полным ненависти взглядом.

– …Я… я не… не насиловал Лену, – сей глагол потребовал от Владимира немалых усилий. – Я не мог с ней ТАК поступить. Потому что я… я люблю ее! С первого взгляда, с того самого вечера…

– Так вот, оказывается, какая нынче любовь-то? – криво усмехнулся Гиль. – Женщине в беспомощном состоянии, у которой выхода иного нет, подол по-свойски задрать и стручок свой засвербевший засунуть? ЭТО любовь? После чего, прекрасно зная, что ее мужа уже нет в живых, цинично предложить помощь? Да как у тебя рука не отсохла в тот момент, когда ты пилюльки Севкины в карман свой поганый убирал?!

– Я ничего не знал тогда! Клянусь вам!

Бирюзовые глаза Елены поменяли цвет на синеву. Мятое лицо резко изменилось, на нем отчетливо выступили скулы.

– Лена! Неужели ты думаешь, что в самом деле, знай я в тот вечер о смерти Всеволода, я бы позволил себе такую… низость?

– Я тебе не верю! Ни единому слову твоему не верю! – с презрением выдавила она и, плюнув Кудрявцеву в лицо, выскочила из кухни в гостиную.

Степан Казимирович с видимым облегчением утихомирил вопящее радио и устало опустился на табурет:

– Вот и поговорили, Володя. А теперь что ж? Сможешь с камнем, который даже не камень – глыба, дальше жить – живи, существуй. Винить тебя, равно как стыдить, не стану. В конце концов, ты мне не сын, а я тебе, слава богу, не папаша. И единственное, что меня в подобной ситуации слабо утешать станет, так это то, что я на своем веку чекистов видал-перевидал. И среди них, по счастью, попадались настоящие люди. А не… такая плесень, как ты. Всё, уходи. Не о чем боле толковать.

Полностью раздавленный и униженный, Кудрявцев молча вышел в прихожую. Глухо хлопнула входная дверь.

– Лена! – позвал Гиль. – Вернись! Нам нужно договорить.

Крестница покорно вернулась, но еще с порога умоляюще попросила:

– Крестный, давай утром, а? Я пойду сейчас, лягу. Знобит что-то.

– Хорошо.