Вот ты, сын, можешь то же про себя сказать? Что ничем другим заниматься не хочется? — Отец посмотрел на него пристально, как рентгеном просвечивал на предмет сожалений об утраченных возможностях. Обмануть или обмануться под таким взглядом не выходило."

"Дима не мог отрицать, что в корпоративке ему было интереснее. Плодотворнее. Работалось в радость без необходимости приносить себя в жертву ради высшей цели. Всегда был видим и достижим конкретный результат и задел на будущее; как юрист он был избавлен от опустошающей, напрасной борьбы против неработающих, увечащих жизни законов, в которой успех по большей части измерялся единичными победами без возможности добиться качественных изменений в сложившейся практике, — не то, что он смог бы выносить из года в год.

Однако временами его устоявшаяся позиция вдруг становилась шаткой, как в юности, когда он долго не осмеливался выбрать между тем, что по-настоящему нравилось, и тем, что получалось, не вызывая большого интереса, но приближало к вершине отцовского олимпа.

Что тогда, что сейчас Дима решал одну и ту же проблему: остается ли он достойным уважения человеком, если бездействует там, где мог бы при желании сделать много полезного, хотя бы и в тягость себе?

Ожидаемо, батя расставил все по своим местам. Диме оставалось только покачать головой, признавая верный смысл прозвучавшего.

— Не могу.

Отец кивнул, словно знал все его мысли наперед.

— Вот и все. Каждому свое. Дело не в геройстве, а в призвании. Ты свое нашел. Сейчас почему об этом задумался? Или раньше отмалчивался?

Делать из причины, подтолкнувшей его к очередной оценке приоритетов, секрет Дима не стал. Хотел сначала, но возникло желание объясниться. Может быть, так люди и подсаживаются на исповеди: то в одном признаешься, то в другом — и сам не заметишь.

— Лара, — произнес он коротко и сделал паузу, словно одно имя являлось достаточно информативным. — Столько смотрю на то, что она делает, и…

— Лара? Девушка твоя? Тоже юрист? — Сложив одно к другому, батя сделал выводы и мгновенно обрел вид крайне заинтересованного в дальнейшем обсуждении человека.

Гадая, что и каким образом можно рассказать, Дима замялся, подбирая для спутанных впечатлений и чувств, в которых он не успел разобраться до конца, наиболее подходящие слова.

— С ней… сложно. Просто и сложно. Одновременно. — Отец слушал молча, будто поощряя к продолжению, и Дима понемногу выбалтывал все, что приходило на ум в последние дни: — Она как закрытая книга, еще и написанная на незнакомом языке, — он хмыкнул, то ли поражаясь себе, то ли чтобы снизить градус пафоса в банальной и простецкой метафоре. — Главное в том, что я на сто процентов знаю, что суть этой книги стоит всех трудностей ее прочтения. Просто смотрю — и откуда-то знаю, что прав.