Умиротворением пропиталось тело, в голове, упорядочившись, прояснялись мысли, и с любой тревогой, запримеченной на поверхности сознания, хотелось поскорее разобраться.

Сегодняшние мысли о Ларе навели Диму на другие — тоже беспокойные, неопределенностью подтачивающие его уверенность в профессиональном поле. Он не в первый раз задумывался о выбранном пути, но впервые с выпуска из университета не сумел быстро и напрочь избавиться от пусть и слабого, но сомнения: в собственных храбрости, решимости, силе. В своей полезности и, наверное, ценности в качестве юриста.

— Пап? — пару минут спустя Дима решился заговорить; знал, что в ближайшее время лучшей возможности не выдастся.

Идущий чуть впереди отец негромко напевал расхожую «Smoke on the Water». Дима, припомнив текст стихов, развеселился: не слишком песенка подходила к окружавшей их пасторали, но батя, кажется, никогда другой музыки не знал: на приобретенной еще в молодости гитаре, которая до сих пор пылились у него в кабинете, он мог сыграть или вступительный проигрыш известного всем хита, или ничего.

— Да, сын мой?

— Ты… — Дима сбился: обращаться к маловыразительной спине ничего не подозревающего отца было странно. — Ты не думаешь, что я тогда струсил, бросив уголовку? Решил, что не могу бороться в пустоту и бросил? Надо было, как ты… — Он хотел сказать, что помощь в борьбе за правду в масштабах целой страны — правильнее, достойнее, монументальнее, чем то, что выбрал он сам. Что он надеялся соответствовать им, своим родителям, но, занявшись более приземленным делом, как будто бы дал слабину, превратился в обывателя, отказавшись от роли проводника; в посредственность, выбравшую комфортную и сытую жизнь без сражения за общечеловеческие идеи и ценности. Диме было что сказать, но сформулировать свои терзания в складную, лишенную чрезмерной патетики речь — та еще задача, когда пытаешься говорить о профессиональном долге и смысле жизни.

Развернувшись к нему лицом, отец остановился и уверенно, тоном опытного, но сохранившего искренность и участие, преподавателя, перебил, явно уловив суть всех не озвученных вслух доводов:

— Как я, уже я и поборолся. И еще поборюсь, сколько проживу. Ты пойми: я свои силы и сейчас понимаю, и тогда знал. Знал, что меня эта борьба только распаляет, и силы не уходили, потому что мне ничего на свете интереснее этого не было — вот что важно. Я иначе не могу. Мы с тобой говорили об этом, когда ты студентом был, помнишь же? — Дима кивнул. — Если б я только из принципа на правозащитную деятельность жизнь положил, от меня одна оболочка осталась бы. Сгорел бы за пару лет.