И выигрываешь, обманываешь опасность, в руках у смерти костлявых трепыхаешься, но всегда наготове несколько удачных приемов есть, — и каждый раз они срабатывают, а я оставляю за спиной только злобный скрежет зубов, от которого кайф наваливает, обжигает и хохотать в лицо этой самой костлявой заставляет.

А теперь — удушает. Задыхаюсь.

И хочется воздуха, — настоящего, свежего. А он — только с ней. На нашем маленьком островке за запертыми дверьми.

— Может, выйдем куда-то, Света?

Это ведь я сюда, как чумной каждый раз несусь, а девочке моей, наверно, скучно.

И спрятать ее хочется, — от всего мира спрятать, оградить миллиардом замков, — нет, не потому что ревную или боюсь, что другого кого-то встретит, — понимаю, что, пока мы здесь только вдвоем, в своем, особенном, пространстве, с своем мире, которого не бывает, я для нее — единственный.

Но ведь и это длится вечно не может, — но ревности не боюсь. И насиловать ее сердце не стану, — любовь, — она такая, ее не заставишь, ничем не вызовешь, никак не купишь."

"Даже если я всю Вселенную к ногам ее брошу, — если другого полюбит, то ничего это не сможет изменить.

Но не потому спрятать ее от мира всего хочется.

Просто…

Оградить ее хочется, от всего. От мерзости этой липкой, которая вокруг, от грязи этой. Как сокровище уложить на атласную нежнейшую подушку и закрыть от пыли, ветра и жадных глаз. Чтобы ничего этого к ней не коснулось.

— Зачем? — пожимает плечами, смеется и смотрит на меня изумленно.

— Ну… Может, ты прогуляться хочешь… На ярмарку куда-нибудь сходить, на пляж. На вечеринку, какую-нибудь, в конце концов, на танцы?

Как бы ни хотел, — а не могу я ее, как в клетке, держать. По-сволочному это. Не одними же моими желаниями она жить должна, — пусть у меня и уже кулаки сжимаются, хоть я и буду с ней все время рядом.

А понимаю, — за один взгляд похотливый жадный чужой на мою девочку тут же убивать и крушить все направо и налево готов.

— Зачем? — снова изумленно, и по щеке вечно небритой меня гладит.

— Совсем никуда не хочешь?

— Что, совсем ни с чем не угадал? Ни разу?

Да, я, взрослый грубый мужик, каждый вечер поворачиваю к всяким девчачьим магазинам. Платьев ей накупил, побрякушек разных, даже, мать вашу, плюшевого медведя, — хер знает, зачем, вроде, девчонки такое любят.

По полной программе идиотом себя прочувствовал. Но каждый день хочется чем-то особенным ее порадовать, — мог бы, наверное, целый торговый центр в доме свалил. А она только на кучку все в шкаф складывает, — и все равно, только в моих футболках и одних и тех же шортиках по дому ходит. Ну, хоть нижнее белье оценила. И я — тоже оценил. На ней. Потому из не разорванного, кажется, снова ничего не осталось. Надо будет багажник завтра комплектов новых закупить.

— Ох, Артур, — улыбается, и головой качает.