— Когда ты уже поймешь, — мне не подарки, мне каждая минутка с тобой важна! А пока ты за ними ездишь, мы с тобой НАШЕ время теряем!

И я расплываюсь. В масло подтекшее просто на хрен превращаюсь. И только руку ее, гладящую мою щеку, крепко сжимаю.

Реально ли остановить мгновенье, — или это всега плохо заканчивается?

Каждый раз, когда вот так счастлив, — холод по коже и внутри. Не бывает так. И не заслужил я такого. Страшным чем-то должно все закончится.

Ну, — не верю я в такие расклады!

Всегда — чем выше вершина, — тем жутче пропасть, в которую с нее слетишь!

Но — хрен с ней, с пропастью.

За это я готов сто раз разбиваться потом на части. Вот за одно это. И за взгляд ее сумасшедший. Не просто в душу проникающий, а ласкающий ее, распахнутую перед ней этими глазами.

Глава 15

Она раскрывалась под моими руками. Превращалась из птенчика, — пусть и довольно сильного, взрослого, — в женщину.

Черт, я становлюсь сентиментальным слабаком, — но это, блядь, как бутон розы. Ты прикасаешься к нему, — и он расцветает, прямо под твоей рукой наполняясь цветом и ароматом. Играя красками.

И я, как завороженный, не мог оторвать от этого… Не глаз, не души, — самого себя.

— Артур? — вытравливаю с себя, как и всегда в эти дни, весь отвратный налет чужого мира, — того, что там, за стенами нашего, настоящего. А она, — мой смешной малыш, — после всего, что между нами, стучится в душ ко мне.

— Да, маленькая, — наверно, в каждом человеке живет оборотень, сбрасывающий свою внешнюю шкуру при определенных обстоятельствах. Я свои обстоятельства нашел, — вот они, — глаза бездонной серой краски с переливами и голосок этот, — мягкий, нежный, игривый. Даже голос меняется, — тут же становится хриплым и каким-то… Нежным, блядь?

— А я в твоем доме — в гостях, или… — мнется на пороге, переступая с ноги на ногу, а у меня уже рвет крышу.

Рука сама дергается схватить и притянуть к себе. И на хрен все разговоры, — я хочу слышать, как бьется ее сердце у меня под кожей, когда, накрыв губами, вытягиваю ее дыхание, — и никаких ты-я уже не остается. Но малышка пришла поговорить, — значит, для нее что-то важно. И я вздыхаю и сдерживаюсь, одергивая уже дернувшуюся руку.

— Или, малыш, — вздергиваю бровь. С чего бы?

— Значит, я тоже могу установить свое правило для этого дома?

Ох, если бы ты знала, сколько ты всего можешь! Сколько власти надо мной в твоих крошечных нежных ручонках! У самого над собой столько нет.

Ты же все можешь теперь. Даже спалить меня целиком на хрен вместе с этим домом.

— Можешь, конечно, малыш.

— Тогда — новое правило! — ликует, а губы закусывает и глазами начинает стрелять. — Когда ты дома, душ мы принимаем вместе!

Не двигаюсь, только смотрю на нее сумасшедшим взглядом и чувствую, как дергается мое тело.