Она не дура и не пустышка.

— Жаль.

Я вообще не понимаю, зачем согласился пообедать с приятелями, и зачем рассказал о том, что происходит у нас с Кирой.

— Лех, ты не понимаешь. Они действительно любят ушами. Что скажешь, то и примут за чистую монету.

— А еще, — с видом знатока влезает Петька, — они до усрачки боятся остаться в одиночестве. Для них же смерти подобно, если их парень уйдет и будет счастлив с кем-то другим.

Мне почему-то кажется, что Кира уже ни хрена не боится. А вот меня потряхивает.

— Они если любят — сто пудов простят. Всегда прощают, сколько бы не говнялись. Надо просто момент подгадать и подмазать, где надо.

Я в душе не ведаю, где надо мазать у Киры. Этот ее взгляд до сих пор со мной. Пустой, чужой и отстранённый. В нем не было ни намека на возможное прощения и желание удержать любой ценой.

— И что мне делать?

— Не лезь к ней. Только хуже сделаешь.

— Как не лезть-то? Я боюсь, что на миг ее оставлю, и она тут испарится.

— Да никуда твоя Кира не денется, — отмахивается Антон, — а вот ты, если будешь ходить попятам и канючить, вымаливая прощение, только испортишь все окончательно. Любое твое действие будет воспринято в штыки. Ты можешь дом выстроить, тачку подарить, отделать все ее погоревшее кафе и все равно будешь хреновым. Так что не распыляйся. Это все мартышкин труд и потеря времени. Дай ей успокоиться, не лезь. Пусть остынет, придёт в себя, поймет, что жить без тебя не может, тогда и начинай возвращать. Напоминай о себе ненавязчиво, присылай цветы, например. Они все любят цветы, чуть позже притащи кота какого-нибудь.

— У нас так собака появилась, — хохотнул Петька, — я принес своей щенка. И она не устояла.

Херня какая-то.

— Но самое главное, — продолжал Антон, самозабвенно размахивая вилкой, на конце которой болтался кусок сосиски, — придется посадить либидо на цепь, чтобы грусть в глазах была натуральной, а ту цыпу, с которой зажигал, отправить в отставку. И если будет ерепениться, то придавить хорошенько, чтобы сучка знала свое место, а то еще пойдет к Кире, наговорит такого, после чего будешь выглядеть вообще бледно.

— Наговорила уже.

— В смысле? — они выжидающе таращатся на меня, и приходится рассказать про то, как Марина подвалила к жене в самом начале.

Вспоминаю свои чувства, когда Кира мне об этом рассказала. Раздражение через край, злость, но больше всего гордость. Я вдруг ощутил себя охрененным мужиком, ради которого самки готовы драться. Дурак.

В конце рассказа повисает тишина. Парни переглядываются, и наконец Антон спрашивает.

— Лех, а ты случаем не дебил?

— Дебил! — подтверждает Петр, — Дебилище!

— Сразу, как эта курица полезла к твоей жене, ты должен был ее выкинуть. Заткнуть так, чтобы и пикнуть не смела. Звёзд не паханных вокруг тьма, но ни одна из них не имеет права лезть к семье.