В общем, сначала Ванька Алисе очень не понравился, а потом она поняла, какой он, на самом деле, чудесный человек, и мы все стали с ним дружить. Не могу сказать, что очень близко, но все-таки встречаемся. А так как в нашей компании есть только один парикмахер, к которому можно обратиться с любой, даже самой экстравагантной просьбой, то, конечно, приводить вас в божеский вид вызвали меня. Понятно, что я вас сейчас не узнала. Во-первых, три года прошло. А во-вторых, вы, мягко говоря, теперь совсем иначе выглядите, чем тогда.

— Вы меня, наверное, тогда испугались? Привезли к полупьяному бомжу.

— Я не из пугливых. — Лелька снова усмехнулась. — Я, Дима, тоже отнюдь не лирическая героиня. В моей жизни грязи и смрада немало было, так что немытыми бородатыми мужиками меня испугать трудно.

— Надо же, какая жизнь круглая. — Дмитрий задумчиво посмотрел в чашку с остывшим чаем. — А я и не помню, кто меня тогда в божеский вид приводил. Худо мне было, ужас. Ломало всего, так выпить хотелось. А это, оказывается, были вы. То есть я мог вас еще три года назад встретить.

Лелька почему-то на этих словах застеснялась, как школьница на первом свидании.

Ярко-алым цветом заполыхали щеки, предательский румянец спустился аж на шею, на переносице даже капельки пота выступили.

— Но все к лучшему, сейчас я гораздо больше подхожу для знакомства, чем тогда. Спасибо Ваньке с Иркой, что вернули меня к жизни, заставили пойти работать и вообще. — Он непонятно покрутил в воздухе руками, но Лелька прекрасно поняла, что он хотел сказать. — Характер у меня по-прежнему тяжелый. Людям я, если честно, предпочитаю собак, но пить не пью. И в обществе вполне себе социализирован.

— Дима, — Лелька уже второй раз называла его именно так, перестав использовать официальное «Дмитрий», и он это отметил, — можно я спрошу? Вы тренируете только семьи с мальчиками, потому что…

— …Потому что смотрю, каким бы вырос мой сын, — закончил он спокойно. — Меня Ванька заставлял делать то, что больно, страшно и не хочется. Говорил, что иначе я никогда не вернусь к нормальной жизни. Он был прав. Я себя за волосы вытаскивал из той грязи, в которой жил. Он заставил меня ходить на работу, общаться с людьми, привести в порядок мамину могилу, сделать в квартире ремонт.

И только через одно я не мог переступить. Как видел на улице парнишек лет шестнадцати-семнадцати, так просто в соляной столб превращался. У меня было чувство, что с меня шкуру заживо сдирают. Но нужно было и через это пройти. Так что я начал давать уроки, брал семьи с мальчиками и приучал себя нормально с ними общаться, каждый раз не испытывая боли. У меня получилось. Я победил.

— Вашему Мише сейчас бы было двадцать два. Взрослый человек.

— Да.