Остановить я не успела, пришлось ехать, а по дороге я позвонила Филимонову и Ирине, это моя секретарша.

— Саш, это малоприятно, но выходит, что твоя Лиля как-то поучаствовала: либо специально тебя вызвала, либо стуканула кому заинтересованному, сообщив, что ты едешь, — с сочувствием высказал Иван свои выводы.

Сашка посмотрела ему в глаза. Долгим, странным взглядом.

Он выдержал, не отвел глаз. Ждал.

— Возможно, — все же не утверждая, оставляя место для надежды, сказала она.

Очень осторожно, чтобы не пережать и не напугать раньше времени, Иван сделал заход:

— Так, может, задать ей некоторые вопросы?

И внутренне напрягся — клюнет ли?

Она внимательно разглядывала его выражение глаз, обдумывая что-то.

Встала, отошла к окну, спрятавшись от ожидания ответов.

«Я знаю, девочка, я знаю, как тебе непросто!» — посочувствовал Иван.

Ей все было непросто, он понимал и поражался, как она держится — ни истерик, ни паники, ни слез-сопель и бестолковых метаний — спокойствие, контроль! Ох, видимо, подоставалось девоньке в жизни, ведь где-то она научилась такой самодисциплине! Не барышня, а кремень! Комиссарша в кожанке.

Революционный товарищ! Только иногда в балтийской глубине глаз такое проскальзывает темным акульим телом — больное, спрятанное ото всех!

Как сейчас, всего на секунду, когда она осознала правильность его выводов про Лилю."

"Ивану совсем не хотелось использовать ее, подставлять под удар, следуя придуманному и одобренному начальством плану, но… но события развивались, и внутри этих событий динамитной шашкой была она — госпожа Романова. Он это чувствовал, знал. Всем своим профессионализмом чувствовал!

И коли есть такая данность, то надо навязать противнику свои правила игры, а не принимать те, что навязывает объект наблюдения, которому понадобилась Александра.

Он смотрел Сашке, замершей у окна, в затылок и искренне ей сочувствовал, зная, что ко всем ее переживаниям он собирается добавить еще порцию, подставляя ее в виде приманки, и что ей предстоит при этом испытать, он тоже знал и чувствовал себя от этого скотиной.

Потому что она ему нравилась, и не просто нравилась. Как там она сказала? «Вы не картина Малевича, чтобы нравиться или не нравиться».

Вот именно! И в связи с этим обычное рутинное дело незаметно перерастало в нечто личностное, касавшееся его самого, Ивана Федоровича Гурова. А то, что она напугается ужасно и получить может — не дай-то бог — чего похуже от гоблинов узколобых, заставляло его чувствовать себя совсем уж распоследней сволочью.

И тем не менее он плавно подводил ее и подталкивал прыгнуть головой вперед прямехонько в осиное гнездо!

Ах ты ж, твою мать!

Она молчала. Он не мешал, не торопил, поглядывая на ее напряженные плечи и шею.