Да Марич в подметки не годится папе!

«И можешь дальше скорбеть».

Скот.

Если он не способен чувствовать хоть что-то, кроме жажды наживы, мог бы потрудиться соблюсти приличия.

Такому, как Марич, не понять, что я испытываю, пересматривая по кругу, последнее видеосообщение от родителей.

«Даже не думай брать машину в аэропорту, – строго говорит мама. – Мы тебя встретим».

Я не знаю почему, но у нее был какой-то пунктик насчет меня и такси. Даже к таким благам цивилизации, как метро, мне удалось приобщиться только недавно, пока жила отдельно. А здесь… Мне разрешалось ездить только с родителями или Игорем Михайловичем. Даже на встречи с Андреем меня возил наш шофер. Я думала – дикость, психовала. Где это видано, что со свидания тебя ждет водитель родителей? Ни задержаться, ни поцеловаться лишний раз… А они просто заботились обо мне.

«Конечно, – на заднем фоне папа закрывает ноутбук. – Сегодня после ужина вернемся в квартиру, а послезавтра с утра за тобой в аэропорт».

Встретили.

Они не доехали даже до города.

Горло сжимает спазмом, во рту сплошная горечь. Это я виновата. Это из-за меня.

«И можешь дальше скорбеть».

Я хватаюсь за эту ненависть к Маричу, чтобы снова не скатиться в такую же истерику, какая накрыла меня в аэропорту, когда я узнала…

– Анастасия Дмитриевна, – врывается в мои мысли голос мнущегося в дверях Игоря Михайловича. – Я поеду, вы звоните, если что… Завтра к половине девятого подъеду, чтобы…

Водитель тушуется под моим воспаленным взглядом.

Да, чтобы ехать на кладбище…

Молча киваю.

Я остаюсь одна в пустом доме, который никогда прежде не вызывал у меня столь глубокого отторжения. Гулко отдаются мои шаги, когда я хожу из комнаты в комнату, зажигая везде свет. Не уверена, что я смогу здесь жить, да и стоит ли. Дом слишком огромный для меня.

Честно говоря, и городская квартира тоже.

Продать все к чертям, и уехать.

Марич может угрожать, сколько влезет. Я не собираюсь идти к нему на поклон. Пусть подавится этим бизнесом. Я бы все равно не смогла с ним вести дела после сегодняшнего. Кому вообще нужно это гребаное наследство, если ты в двадцать два года остаешься абсолютно одна?

На отброшенный мной телефон пачками несутся соболезнования. Читать их нет сил, будто каждое из них бьет по голове мне, пытающейся вынырнуть на поверхность, загоняя обратно на дно.

Папина секретарша, теперь уже бывшая, отчитывается, что она согласовала количество венков и надписи на них с Маричем.

Марич. Везде он.

Замерев, я невидящим взглядом таращусь в окно. Сколько я так стою, не знаю, но, услышав звук шагов позади, оборачиваюсь, чтобы попросить Игоря Михайловича зажечь свет над воротами, потому что в свете тусклого фонаря на крыльце, ветви деревьев выглядят пугающе.

Оборачиваюсь, и слова застревают у меня в горле.