– Чай, царь-государь указания мои в точности исполнил? А не то уж больно обидно будет, когда всю опергруппу лукошкинскую за воровство да взлом квартирный при всей Орде стыдить начнут. А ить и побить ещё могут… заслуженно!

– Зачем напраслину наговариваете, – буркнул Горох, осторожно пытаясь как-то пригладить вызывающе стоящие косы супруги. – Всё исполнено, как велено, и солью крупнокалиберной заряжено!

Бабка снисходительно кивнула и, передав мне колбу, сунула два пальца в рот, так лихо свистнув, что все пригнулись. Даже треск и шум приближения Кощеева поезда на мгновение стих, словно бы прислушиваясь.

– Соловей-разбойник научил, – задрав нос до небес, похвасталась моя домохозяйка. – Я ить, по молодым летам, с кем тока дружбы-то не водила. Да и Соловей энтот уж на что щербатый да глазом косой, а в деле некотором… такой разбойник был! Говорили, будто бы убили его, но я так думаю, что брешут. Уж больно редкий талант свисту художественного ему отпущен был, небось с ним и за границу подался…

Избушка на курьих ножках, совершенно невероятным образом протискиваясь среди столетних сосен, выбралась к нам и стала по стойке «смирно». Баба Яга ласково потрепала её по крыльцу, и та музыкально заскрипела от удовольствия. Знаете, первое время я всякому удивлялся, а теперь привык, разве что хмыкну в особо выдающемся случае.

Царь, подпрыгнув, полез в избушку, я аккуратно передал ему туда шамаханское зелье. Митя начал деликатно примериваться, как бы получше закинуть внутрь и царицу, когда передние ряды деревьев волшебным образом распахнулись, являя нам гражданина Бессмертного во всей красе. Картинка во всех смыслах впечатляющая, хоть и несколько вычурная, но Кощей всегда страдал пристрастием к некой театральности…

Итак, впереди на чёрном Росинанте (более костлявого мерина припомнить не могу…) сам хозяин дома – красивы-ы-й, влюбиться можно! Доспехи наверняка пастой ГОИ драили недели две всей Ордой в три смены. Справа и слева по два всадника в плащах с капюшонами, грозные, как всадники Апокалипсиса. Следом – разношёрстная неотёсанная шамаханщина, смесь цыган и монгольской шушеры. Довольно много, кстати, на нас пятерых с избытком будет.

Однако в панику никто не ударился. Митька впихнул-таки в избушку всё ещё туго соображающую Лидочку, шагнул ко мне. Я встал в центре, Баба Яга справа. Втроём мы являли впечатляющее по самодеятельности зрелище. Кавалькада замерла шагах в пяти. Кощей дважды поднимал сияющее забрало, порываясь что-то сказать, но оно всё время падало.

– Никитушка, ты уж выскажи ему всё сам, а то ить мучается, злодей, неудобно…

– А что я ему скажу?

– Я знаю, я! Пустите, отец родной, я ему с прошлого году за «петуха» позорного не всё поперёк хари вылепил, а уж скока накипело…

– Не надо, Мить.