Не хватает у меня пока что капиталов, чтобы размахнуться по-настоящему…

— Ну, вот такое у меня мнение, еще раз простите: капиталы набрать вам будет тяжеленько, компаньонствуя с Николаем Флегонтычем. Недолго я с ним говорил, но сдается мне, робок ваш Флегонтыч для серьезных дел. По зернышку клюет, тем и доволен. Или я не прав?

Изобразив на лице крайнюю досаду и раздражение, Савельев размашистым движением схватил свой едва початый стакан, одним духом осушил до краев, стукнул им о стол и сердито воскликнул:

— Да в том и беда, что правы… Кругом правы… Лихости в Кольке нет ни на грош, осторожничать будет до седых волос, по зернышку клевать…

— Вот видите… — вкрадчиво протянул Аболин.

 — А у нас, сударь мой, вы быстренько сколотите неплохое состояние. Вы только не подумайте дурного… Совершенно ничем противозаконным наша компания не занимается. Вот только она, должен наконец перейти к сути дела, не вполне обычная… Очень даже необычная…

— И что же в ней такого необычного? — спокойно поинтересовался Савельев.

Аболин больше не улыбался, его лицо стало чрезвычайно серьезным.

Наклонившись вперед, прямо-таки сверля Савельева пытливым взглядом, он произнес:

— Душевно вас прошу, Аркадий Петрович, отнеситесь к моим словам со всей серьезностью и умалишенным меня не считайте… Вот вы со мной уж двести рублей золотом заработали. Похожи эти червонцы, что сейчас у вас в кошельке позвякивают, на произведение рук умалишенного?

— Да никоим образом, — сказал Савельев. — Настоящая полновесная монета, тут уж меня не проведешь…

— Вот видите… — он заговорил тише. — Вся необычность в том, дражайший Аркадий Петрович, что происхожу я не отсюда.

Не из вашего времени, точнее говоря. Родился я в тысяча семьсот пятом году от Рождества Христова, а к вам сюда прибыл на жительство из семьсот сорок четвертого. Именно так и обстоит.

Душа Савельева пела, фанфары гремели у него на душе, марши громыхали — раскрылся, стервец, раскрылся! В сообщники зовет!!! Однако служба требовала сделать совсем иное выражение лица…

— Не верите, — убежденно сказал Аболин.

— Не верю, простите, — сказал Савельев. — Не верю я, что можно вот как-то так, — он изобразил обеими руками замысловатые жесты, — из одного столетия в другое сигать…

Аболин усмехался:

— Аркадий Петрович, Аркадий Петрович… Вы ж на сто лет после обитаете, и науки у вас развиты несказанно более, и пароходы с паровозами, и электричество светит, и депеши по проволоке шмыгают, и все такое прочее… И образование вы некоторое получили… А дерзости ума все ж не хватает.

Хотя у вас, как это… прогресс…

— Не могу я в такое поверить, — сказал Савельев.