— Вот сейчас он и появится… — сказал инженер, что-то у себя поворачивая и зажимая. — Ага…

Меж забором и валом вдруг вспыхнуло бледно-синее свечение — засверкало на земле геометрически правильной окружностью, взметнулось широкой полосой, в считанные секунды превратившейся в купол… Он светился опять-таки недолго, а когда исчез, в центре круга осталась человеческая фигура.

Пригнувшись, втянув голову в плечи, человек настороженно оглядывался, прислушивался, держа правую руку под полой сюртука. Он простоял так довольно долго, потом, очевидно, убедившись, что свидетелей не было, убрал руку и быстрым шагом направился в сторону наблюдателей.

Савельев его мгновенно узнал: господин Аболин собственной персоной. Разве что выглядит самую чуточку иначе: одежда то ли с чужого плеча, то ли пошита чрезвычайно скверно, волосы подстрижены как-то не так, как теперь не стригутся. И все же это он, никаких сомнений. Хотя и мало напоминает нынешнего безупречно одетого благообразного господина, степенного и благонадежного замоскворецкого жителя…

— Следовать за ним? — спросил инженер.

— Нет, оставьте…

— Что это было? — с любопытством спросил инженер.

 — Ничего подобного прежде не видел. Да и приборы показывают жуткую галиматью, совершенно не представляю, с чем все это связать…

Он смотрел с некоторой обидой — как человек, с самого начала допущенный ко всевозможным секретам, согласно правилам неписаного батальонного этикета, он имел право на некоторые объяснения… Однако Савельев, чувствуя, как каменеет лицо, деревянными шагами прошел к стене и, отрешившись от всего постороннего, снял телефонную трубку. Теперь, вкупе с уже имевшимся в его распоряжении, было достаточно…

— Капитан Чихирин, приемная командующего, — откликнулся знакомый энергичный голос.

— Это Савельев. Степан Федотыч, могу я немедленно говорить с генералом?

— У него сейчас полковник Старцев…

— Буква «Аз», — не колеблясь, сказал Савельев.

Как и следовало ожидать, пару секунд — но не более! — длилось ошарашенное молчание. Потом капитан откликнулся:

— Соединяю с командующим.

— Слушаю.

— Ваше превосходительство, — ровным, служебным голосом сказал Савельев. — Полагаю, следует объявить боевую тревогу.

У меня здесь буква «Аз»…

— Вы уверены? — послышался столь же невозмутимый голос генерала.

— Стопроцентно. Это московское дело…

— Немедленно ко мне, — распорядился генерал. И Савельев смог еще разобрать, как Зимин, очевидно, убрав трубку от уха, произносит решительно: — Капитан, боевая тревога по батальону.

…Он шагал по длинному коридору под неумолчный, сухой, пронзительный треск звонков, под мигание там и сям красных ламп. На лестничных площадках, вверху и внизу, грохотали сапоги.