Лишь через равные промежутки времени оттуда доносилась перекличка двух пулеметов. Вначале торопливо отстукивал тремя-пятью патронами немец, ему через две-три секунды тем же, только пореже, отвечал «максим».

Воронцов лег под ореховым кустом и затих. Ему, как когда-то осенью под Юхновом, после первого боя, захотелось вдруг исчезнуть, раствориться, стать частью леса, травой, побегом пахучей крушины или жимолости, затеряться среди мельчайших капелек тумана, который наползал с протоки, заполнял лес, глушил звуки и делал окружающий мир нереальным, придуманным кем-то для какой-то чудовищной забавы. Даже утки на болоте затихли. Какая тихая ночь! Но покой, царящий окрест, только натягивал нервы, дразнил, напоминая о его хрупкости, призрачности. Воронцов не выдержал напряжения и перевернулся на другой бок. А Кондратий Герасимович, вспомнил он о Нелюбине, похоже, отвоевался. Хорошо, если потеряет только ногу. Без ноги жить можно. Вернется в свои Нелюбичи, к своим женам и детям… Из полузабытья его вывел приглушенный голос Иванка:

– На вот, гостинец тебе от дяди Кондрата. – И Иванок воткнул в землю прямо возле его глаз малую пехотную лопату.

Вот это настоящий боевой товарищ, с благодарностью подумал о Нелюбине Воронцов и вдруг поймал себя на мысли, что завидует старику. И тому, что он уже, должно быть, скоро будет на своем берегу, и тому, что поедет домой… О друге вот позаботился, свою лопату мне оставил. Значит, не собирается в батальон возвращаться.

– А ты? – спросил он Иванка.

– У меня своя есть.

Окоп для солдата – дело привычное. Чаще всего даже – желанное. Воронцов тоже быстро отрыл неглубокую ячейку. Иванок принес из лесу охапку мха. Они выстелили дно сосновыми лапками, потом мхом и улеглись, приготовив автоматы. Зачехленную винтовку с драгоценной оптикой Иванок отправил на лодке вместе с Нелюбиным. Ночью она здесь была ни к чему."

"– Чем это так сильно пахнет? – И Иванок беспокойно высунулся из тесного ровика и покрутил головой.

– Черемухой.

– Точно. Отвык. Забыл ее запах. А ты, Сашка, наверное, все про свою Зинку думаешь?

Воронцов усмехнулся. И тоже спросил:

– А ты?

– Нет, я больше о сестре думаю. Жива ли она? Если жива, то как ей там? Это ж ведь все равно что в плену. И зачем мы пленных берем? Нет, я понимаю, когда «языка» надо захватить. Допросить, вытащить из него все, что он знает. «Язык» есть «язык». А в бою? В бою мы их зачем берем? Ведь до боя они сдаваться и оружие бросать не хотят. А когда штык под ребро подведешь, тут сразу – «хенде хох».

– Иванок, расскажи что-нибудь о Прудках. Только потише.

– Вот и ты жалеешь проклятых, – вздохнул Иванок, не находя сил отвлечься от своих тяжелых, как болотный туман, дум.

– Да не жалею я их. Но, понимаешь, Иванок, все мы на войне – солдаты.