Первая была в далекой юности. Там были родители, дом в липах и дубах, которые сажал дед. Война. Но только ее начало. Потому что под Новороссийском… Нет, уже после Новороссийска началась другая, вторая жизнь. И она тоже была прекрасной. Потому что подарила ему Анну и Алешу. Жену и сына. А теперь он начал третью. И точно знал, что она – последняя. Каждая новая жизнь оказывалась значительно короче предыдущей. Третья будет самой короткой. Вот что волновало больше всего прочего. Вот что придавало азарта. Вот что лишало страха. Отрицание будущего. Полная свобода от тяжких забот о нем. Должно быть, древние воины чувствовали то же, думал Радовский. Они были свободны от страха именно потому, что твердо верили, что, умерев в бою, они тут же окажутся в цветущих садах по ту сторону всех земных страданий.

Радовский оглянулся на свой взвод. Некоторые из курсантов, поймав его взгляд, отвернулись, будто прочитав его мысли, другие смотрели вопросительно. А он думал о них, пытаясь понять душу каждого из них. Но ничего у него не вышло. И он прикончил свои неурочные думы последним протяжным глотком. Что им кони Апокалипсиса? Им бы поскорее вернуться в казарму и оказаться перед миской горячих щей с мясом. А вечером – в самоволку. В деревню, к местным бабам, жарким и безумным, как все бабы… И это, как оказывается, тоже – жизнь! Зачем их втянули в эту жуткую войну, где все должны воевать со всеми?! Разве им она нужна? Нужна тебе война, Серенко? А тебе, Струк? Да и тебе, поручик Гаев, она не нужна. А мне? Мне, майору вермахта Георгию Алексеевичу Радовскому, она нужна? Она нужна поручику Радовскому. Вот кому она все еще нужна. Но поручика Радовского давно уже нет! Он заблудился в бездне времен…

– Что это, господин майор? – услышал он удивленный голос поручика Гаева. – Стихи?

– Какие стихи?

– Вы только что произнесли…

– Нет, поручик. Какие, к чертям собачьим, стихи? Это – бред. Непроизвольные выбросы смертельно уставшего организма… – И Радовский снова подумал, что надо не забыть пометить на карте, где именно Гаев набрел на эту сторожку. А коня у него, конечно же, не было. Ни коня, ни сабли.

Глава тридцатая

Они бежали вдоль протоки, иногда, уже не в силах отвернуть правее или левее, забегали в воду, потом снова выскакивали на заросший печеночницей луг и чавкали сапогами дальше. Наконец Численко подал команду – привал. Повалились на землю, будто провалившись в зеленое облако кустарника. Густой подлесок мгновенно сомкнулся над ними, маскируя их присутствие. Хрипло дыша, сплевывали тягучую горькую слюну. Части миномета, тяжелую плиту, двуногу и трубу, бросили на землю и теперь старались на них не смотреть. Зачем они продолжали тащить эти, теперь уже ненужные железяки, никто из них ответить не мог.