Вот вся идеология или, если хотите, вся духовная суть вашего православного и христолюбивого воинства, господин Радовский…

Он сделал еще один глоток и уже не почувствовал той крепости простонародного питья, которое вначале перехватило дыхание.

Все так… Все так… Но незачем среди этого хаоса будить сердце. Пытаться что-то им понять, почувствовать. Так недолго до полного падения. Стать амебой, размазней, рефлексирующей над телом каждого убитого, над каждой каплей пролитой крови. Но страшную клятву мою не нарушу… И Радовский понял, что его жестокость и есть его тайная свобода. На свою жизнь ему давно наплевать. Если бы было иначе, он давно бы перестал скитаться по лесам. Вот разве только с ружьем побродить по болотам… Ах, как славно они поохотились с генералом Фейном в его, Радовского, имении два года назад! Как хорошо им было! И вместе, и каждому в отдельности. Фейн, как он недавно узнал от штабных офицеров, переведен куда-то на Балканы. Там теперь тоже жарко. Тайная свобода… Окончательную свободу солдату на войне может дать только пуля. И она рано или поздно прилетит. И развяжет все узлы. На этот раз он сделал короткий глоток.

– Извините, господин поручик, я верну вам коньяком. – И он качнул полупустой фляжкой, давая понять Гаеву, что самогон он ему уже не вернет."

"Гаев… Вот, пожалуй, только Гаев здесь такой же… обманутый судьбой. Во что он верит? Если спросить буквально, он, конечно же, поймет, о чем я. Но вряд ли ответит искренне. Как, впрочем, и я. Если спросит он. А он никогда не спросит. Потому что я могу ответить то, о чем давно хочу сказать самому себе. И что тогда услышит поручик Гаев? Он услышит свой собственный голос и те слова, которые давно таит от самого себя. Потому что после них лучшее средство – пуля в висок.

– Мы возвращаемся, господин поручик, – сказал Радовский взводному.

Ах, каким бы удивительным смыслом могли наполниться его слова, эта простая фраза, только что им произнесенная! Понимает ли это поручик? А вдруг понимает? Почему он отвернулся и не смотрит ему в глаза? Понимает. Все он понимает. Это мы с Зиминым не понимали, когда бежали к Новороссийску, чтобы попасть на последний теплоход. А эти… Эти понимают все. Как он похож на нас, подумал Радовский, глядя на своего взводного. Ему и лет-то, должно быть, ровно столько, сколько нам было тогда. И он, пожалуй, такой же избранник свободы… И тоже где-нибудь оставил своего верного коня и сломанный клинок. Подумав об этом, Радовский невольно оглянулся на березняк, который они в тот момент проходили. Что-то вдруг он напомнил ему. В следующее мгновение он вспомнил, что. Нет, никого там не было.

– Мы возвращаемся, – повторил он. Но теперь эта фраза прозвучала уже иначе. Все исчезло. Осталось только ощущение, что он прожил две жизни и вступил в третью.