Я вскрикнула, он освободил мой возбужденный, болезненно чувствительный клитор. Затем прикоснулся к нему своим твердым членом. Я вскрикнула опять, вновь изнывая от желания получить мужское достоинство внутрь себя, ощутить его движения, толчки, испытать новую волну наслаждения. Очень хотелось, чтобы Глен оттрахал меня как следует, довел до предела, помог разрядиться.

Но Глен не спешил. Они с режиссером действовали по своим правилам. Актер опять надавал мне пощечин, схватил и сильно сжал сначала один, потом другой мой сосок. Он терзал их жесткими ласками, сжимал мои груди сильными пальцами, причиняя боль, вместо наслаждения.

Такая боль была мне неприятна. Я не сопротивлялась, но вспомнила, что в мы с режиссером даже не успели согласовать ключевое слово, стоп съемке.

Глен, вероятно, почувствовал мое состояние и освободил грудь, поцеловал напряженные соски, разряжая мое недовольство. Какой он все же молодец! Так хорошо понимает женщину.

– Не будем спешить, детка, – шепнул он мне в ухо и прижался к моим губам властным поцелуем, проник языком в рот."

"Но поцелуй длился не долго. Глен опять отстранился.

Дал мне пару пощечин, надавил на ставший огненно-чувствительным клитор указательным пальцем правой руки. Только после этого гладкая головка его члена скользнула по промежности и ворвалась в меня, снова мешая боль и наслаждение. Глен вошел до упора, он буквально насадил меня на свое орудие и замер.

Жаркая волна окатила меня до самых кончиков пальцев ног, а стон облегчения прорвался через стиснутые зубы. Но в следующий момент Глен, к моей досаде, вновь вышел.

– Почему? – не удержавшись, вскрикнула я.

Актер не ответил.

Его ладони обхватили мою талию, приподняли, он сблизился, подлез под меня, ухватил за бедра, потянул на себя и вынудил сесть верхом на его твердый член. Я раздвинула ноги так, чтобы все было видно оператору, и стала прыгать на члене. Наручники, конечно, стесняли движения, но они не являлись серьезной помехой на пути получения удовольствия. Раздразненные ласками эрогенные зоны одаривали волнами блаженства, по коже разбегались озорные мурашки.

Сердце бешено колотилось в груди, но я не замечала такой мелочи, как и присутствия режиссера, который молча наблюдал за нами.

Похоже, он был доволен. И даже оператор, снующий вокруг нас с камерой, не мешал моим эмоциям. Возможно, это даже заводило меня еще больше.

Я продолжала двигаться, скользя мокрыми складками вдоль горячего ствола, стремясь утолить сексуальный голод, вызванный действиями опытного сердцееда, поглотивший все мысли и желания кроме одного: насладиться и разрядиться. И в этом наслаждении мне не мешала даже моя прикованность к стойке, моя беспомощность ко всем действиям актера.