Чувствуя, как муж подобрался, я еще сильнее уперлась ему в грудь:

— Не надо, Марат! Пожалуйста. Пусть уходит!

— Я-то уйду, но вы у меня еще попляшете, — с этими словами брат бросился к дверям и был таков, а перекинулась на Марата:

— Зачем ты это сделал? Что ты натворил?!

— Есь, послушай…

— Он доберется до матери, как ты не понимаешь? Он погубит ее, Маа-а-арат, — простонала я, прижимая ладонь к груди, в тщетной попытке унять боль, — возможно уже сейчас кто-то входит в ее палату…

От этих мыслей меня чуть не вывернуло.

Пожалуйста, не надо. Пожалуйста.

***

— Есь, он обманывал тебя, — хрипло сказал Марат, сжимая мои плечи, — все, что он говорил, было ложью. Каждое его слово. Завещание, по которому все переходило к Матвею — фальшивка. Мы нашли того, кто помог ему это провернуть, и настоящее завещание тоже нашли.

— Я не понимаю, при чем тут завещание? Какое завещание? — меня трясло так, что зуб на зуб не попадал.

— Половина всего и так принадлежало твоей матери, как совместно нажитое. А остальное делилось на четыре равных части. Ей, двум детям и на благотворительность. Так что Матвею доставалась одна восьмая от всего. Тебе тоже должна была достаться одна восьмая, а остальное — твоей матери. Ваш отец был уверен, что она будет делить, по справедливости, и никого не обидит.

Мне стало тяжело дышать. Удавка на шее стягивалась все сильнее и сильнее, вынуждая бороться за каждый глоток воздуха.

Жуткая мысль пробивалась сквозь кровавую пелену паники.

Обман? Все это обман?!

Дело не в деньгах, не в том, что я оказалась на старенькой квартирке без средств к существованию, а в страхе. В том самом страхе, который неотступно следовал за мной попятам каждый день с момента аварии. Страх сделать что-то не так, страх спровоцировать Матвея и навредить матери, страх, что он по моей вине откажется ее лечить и вышвырнет на улицу, как безродную дворняжку."

"Ночами скулила от этого страха, прижимая к груди подушку и не смыкая глаз, потому что только так можно было избежать жутких сновидений. Превратилась в измученную, покорную тень, не смеющую и слова пикнуть против воли брата.

— Он не мог с этим смириться. Поэтому сделал то, что сделал. И по какой-то причине слепо уверовал в свою безнаказанность. Может это отбитость или слабоумие. Не знаю.

Зато я знала.

Все дело во мне.

Матвей был просто уверен, что у него самая никчемная сестра на свете. Что ей никогда в жизни не хватит ни мозгов, ни смелости во всем разобраться. Что ее, как всегда, можно запугать, прогнуть под свои нужды, что с детства вдалбливаемое «рядом с ябедами все мрут» будет и дальше безотказно работать.