Один взвод мог иметь и русские винтовки различной конструкции, и немецкие «маузеры», и чешские карабины, и ППШ, и ППД, и «МП38/40», а порою и нечто более экзотическое вроде французских винтовок времен Первой мировой войны или венгурских автоматов с деревянными прикладами. По тем же дорогам и в том же направлении тянулись гурты скота. У пастухов за плечами висели винтовки, а ремни оттягивали тяжелые подсумки. На железнодорожных станциях их ожидали составы. Техника и батальоны, а также основная масса гражданских беженцев, спешно, с гвалтом, грузились на платформы и в теплушки. Началась эвакуация так называемой Русской освободительной народной армии или, как ее еще называли, бригады Каминского {2}.

В потоке обозов, в их стремлении поскорее покинуть опасную местность уже к концу первого дня почувствовалась какая-то надломленность и усталость, которая вскоре сменилась страхом перед тем неизвестным, что ждет их впереди, в незнакомом, чужом краю. Несколько раз, будто шальной снаряд, пролетал над дорогой крик:

– Танки!

Люди в ужасе выворачивали коней в объезд образовавшимся заторам, телеги опрокидывались в кюветах и ошалевшие кони несли по полю передки, ломая оглобли и увеча людей. Потом оказывалось, что никаких танков нигде нет, что это патруль немецкой полевой жандармерии выехал на перекресток, чтобы направить поток туда, куда необходимо их направить согласно предписаниям и циркулярам штабов.

Захар Северьяныч шел обочиной и время от времени окидывал взглядом свою деревню. Вот уже неделю она, взгромоздившаяся на телеги со всем своим скарбом, горем и надеждами колесила по чужим дорогам, держа на запад. Седьмой раз опускалось перед глазами идущих раскаленное за день солнце, выедая холодным закатным светом глаза и души покинувших свои родные дома и бредущих теперь неведомо куда и неизвестно зачем.

В обозе, в пыльном душном облаке, казалось, навсегда привязавшемся к колыхавшимся телегам, двигались две повозки Захара Северьяныча. Одной управляла Лида. На коленях у нее лежал сверток. Время от времени сверток шевелился, кряхтел и наконец с плачем начинал брыкаться. Лида оглядывалась, расстегивала верхние пуговицы кофты, приподнимала одной рукой ребенка, а другой вынимала отвердевшую грудь. Ребенок тотчас жадно прихватывал набухший сосок, на котором уже копилась мутноватая капля, и надолго затихал.

– Ну что, Лидушка, уснул? – окликала ее старуха, сидевшая позади, среди узлов. Когда объезжали рытвины и воронки, она старательно, обеими руками придерживала хозяйское добро.

– Уснул, Марья Евстафьевна. Уснул, мой маленький.

– Давай-ка его сюда. Твои руки хоть отдохнут.

– Да у тебя колени твердые, баба Марь! – смеялась Лида. – Растрясешь моего Сашеньку.