– Ну что же, будем действовать согласно нашим планам, – добавил он через некоторое время. – Пойдемте, ваше высочество, – предложил он Ирвину, который не отходил от меня ни на минуту, даже от Алого перестав шарахаться.

И мы стали спускаться с холма к своим воинам. Завтра будет трудный день.

Все эти несколько дней мои люди при помощи плотников герцога делали лафеты для использования пушек в обороняющихся порядках. Готовили картечь, упаковывая ее в специальные банки, и фасовали порох в шелковые мешочки, подготовили упряжки, чтобы быстро перемещать пушки по полю боя. Завтра день покажет, насколько мы подготовились. Маркиз у нас командует конниками, он у нас и в резерве и олицетворяет собой командование засадного полка. Ирвина мы по договоренности решили по возможности держать возле себя, чтобы ничего с ним не случилось. Мы еще раз обговорили сигналы на поле боя и разошлись по палаткам, маркиз ускакал к себе в расположение. Лагерь был тих, горели костры, на которых готовили пищу, воины были сосредоточенны и хмуры. Завтра многие останутся на этом поле, а может, и все.

Ночью не спалось, я ворочался, то вслушиваясь в перекличку часовых, то думая о детях и об Алексии. Нет, я почему-то не сомневался, что Зея вытеснит Урха и мы победим, вот только сколько голов положим на этом поле… И все это от невоздержанности, любвеобильности и просто дурости, простите меня, бабы. Странно, я почему-то думал, что боги более благоразумны и отношения у них более взвешенные и ответственные, но судя по Зее, видать, ошибся. Ладно, чего уж там, все мы ошибаемся, но если, скажем, плотник, изготавливавший колесо для телеги, ошибется, то он испортит только одно колесо, не дополучит часть денег, так как не сможет его продать, – это плохо, но терпимо. Но если ошибется король, то могут пострадать тысячи людей. А вот если ошибется божество, то может пострадать целая планета, а то и сектор, поэтому они стараются как можно меньше вмешиваться в жизнь планеты.

Так под эти философские мысли я и заснул."

"Утро было солнечным и тихим, уже осень вступила в свои права, но только окрасила некоторые деревья в желтый или красноватый цвет. Я снова стоял на холме, но уже на другом, и смотрел на сотни вражеских кораблей. Вдруг где-то далеко-далеко раздался низкий гул, так что у меня побежали мурашки по телу, а потом небо со стороны океана окрасилось в серый цвет, который постепенно темнел, превращаясь в черный мрак, в котором сверкали молнии.

«Ну что же, начнем», – подумал я и словно толкнул что-то рукой от себя. От берега, который находился метрах в двустах, побежала по воде рябь и стала удаляться в сторону приближающихся кораблей. Чем дальше удалялась рябь от берега, тем с ней больше происходили определенные метаморфозы.