Генри терпеть не мог ссор. У Беллы прекрасно получалось предотвращать их, прежде чем они начинали ругаться по-настоящему. Ей нужно сейчас же остановиться.

— Ты не представляешь, что я чувствую. Что мне приходится терпеть, с тех пор как она появилась здесь. Все ее насмешливые замечания, унижение. Но она никогда не ведет себя так, если ты рядом.

— Ты сама это все себе придумываешь…

— Ты так считаешь? Ну конечно. Она же не дура. Это ты ослеп, а я-то все замечаю. Беллу едва успели похоронить, а она уже тут как тут… помочь с этим… помочь с тем… застенчиво улыбалась… лезла туда, куда ее не просили.

 — «Филлис, остановись сейчас же! Он будет только ненавидеть тебя!» — Я не удивлюсь, если все это началось, еще когда Белла была жива.

— С меня хватит. Ты знаешь, что это неправда. Я не позволю тебе так говорить о Кэтрин.

— Она выходит за тебя только ради денег. Думаешь, она вообще взглянула бы на тебя, если бы ты был нищим инвалидом? — Филлис понесло. Генри Трейс смотрел на нее, больше удивляясь и беспокоясь, чем сердясь. Сколько яда! Он почти готов был увидеть желчь, черную и густую, как патока, пузырящуюся на ее губах. Когда Филлис замолчала, он тихо проговорил:

— Я не представлял, что ты чувствуешь подобное.

Я считал, что ты рада моему счастью. Думал, ты искренне желаешь мне добра.

— Добра… — Она разрыдалась, издавая резкие страшные звуки. Щеки ее оставались сухими и пунцовыми от гнева. Когда в дверях появилась Кэтрин, Филлис Каделл выбежала из комнаты, оттолкнув девушку, не в состоянии взглянуть ей в лицо, чтобы не увидеть в нем тайной усмешки или, еще хуже, жалости.

— Ох, Пусик. — Барбара Лесситер облизала языком ухо мужа, точно мягкую улитку. — Прости, что я была такая… — Она глубоко вздохнула, до предела натягивая тоненькую ткань ночной сорочки.

 — Наконец-то головная боль прошла."

"— Ладно, ладно. Не расстраивайся, — ответил Пусик, довольно ворочаясь на атласных простынях. Как голодный, неожиданно попавший на банкет, он чувствовал, что то, что он только что получил (дважды), насытило его навсегда. А это было хорошо, потому что, как выяснялось, этим все и должно было ограничиться. — Это, наверное, перемены в жизни.

Этот намек на ее возраст заставил Барбару слегка отстраниться. Ну и ладно, легкий укол время от времени не помешает.

Будет держать себя в форме. Пусть поймет, что теперь рядом с ней не тот одуревший от любви тюфяк, каким он выглядел пять лет назад. Он действительно был бы полным идиотом, если бы начал испытывать благодарность за то, что и так принадлежит ему по праву. Если бы голова у нее проболела еще немного, ее могли бы занести в «Книгу рекордов Гиннеса». Его рука снова зашевелилась.

— Любимый… Пусик?

— М-м-м? — Ах, ничто не сравнится с шелком и кружевами. Разве что теплая мягкая обнаженная плоть.