Я, можно сказать, возродился здесь душой к новой жизни и…

Аглая прыснула, закрывшись ладонью, и все красноречие Федора как рукой сняло.

– Что? – с глупым видом спросил он.

– А кто в Бийске хвастал красивой жизнью и сорил деньгами? – тихо смеялась она.

Федор помрачнел и долго не находил слов. Потом встал, ушел к окну и сказал:

– В сущности, это не более чем сублимация подавленных желаний. Но теперь я понимаю, какой же я дурак. Как пошло и скудоумно вел себя. Это оттого, что я совсем потерял голову. – Он порывисто вернулся к столу. – Я сейчас задам тебе прямой вопрос и хочу услышать на него прямой ответ…

– Ты хочешь знать, пойду ли я с тобой в горы? – опередила его Аглая. – Разумеется, да.

Федор вскочил, схватившись за голову, и зашагал по комнате.

– Нет, это невозможно! – отчаянно произнес он. – Эта женщина сведет меня с ума!

Он остановился, задумчиво глядя на нее.

– Кажется, я никогда не смогу раскусить тебя. Но, черт побери, мне это нравится. Сам не знаю почему.

– Я же не сахар, чтобы меня раскусывать, – с усмешкой сказала Аглая.

– Это я уже понял, – проворчал Федор.

Степь выгорела на солнце до рыжины – у нее стал портиться нрав, и все чаще вокруг Усть-Чегеня перекатывались темные клубки пыльных бурь. Только флегматичным верблюдам было хорошо – вся остальная живность, не исключая людей, стремилась в горы. Из-за нашествия туристов Федор на время потерял Аглаю и от тоски начал выдумывать разнообразные причины для ревности. Прождав неделю и окончательно разочаровавшись в женской последовательности, он отправился на поиски единственного знакомого алтайца – желтолицего Бельмондо. Полдня Федор ходил по степи, высматривая горбатые кочки на фоне дымчато-синих гор – верблюжье стадо. Наконец, умаявшись и возжаждав, догадался повернуть к стойбищу. Там и наткнулся на обоих – бездельничающих и весело болтающих на туземном языке. Аглая была в том самом платье, которое купил в Бийске Федор, насилу уговорив ее не сопротивляться подарку.

Голубой бархат смотрелся на ней превосходно, но посреди убогих монгольских юрт это выглядело насмешкой, и Федор даже догадывался над кем. В голову ему пришла беспомощная мысль, что он не заслужил такого обращения с ее стороны. Но тут же эту беспомощность перебила другая мысль, намного более мужественная. Он подумал, что, даря женщине красивые платья и драгоценности, мужчина покупает все это для себя. И трудно было бы требовать от женщины, которая тебе не принадлежит, чтобы она подбирала к подаренному соответствующее окружение. Разве что подарить и его тоже.

– Надеюсь, тебя не переименовали в Голубую Березу? – изображая цинизм, спросил Федор. – Впрочем, это было бы куда как романтичнее, чем Белая. Голубые дали, сиреневый туман…

– Здравствуй, Федор.