На мгновение она исчезает в маленьком флигеле, оставив дверь открытой. Я вижу, что внутри: узкая односпальная кровать и крошечная ванная. Доктор Преториус выходит со своей пляжной сумкой и закрывает за собой дверь. Она перехватывает мой взгляд, но, кажется, это её не волнует. Она слегка пожимает плечами.

– Даже безумным учёным надо спать, – бормочет она, добавляя практически себе под нос: – ха!

Вечером голова у меня постепенно начинает болеть всё сильнее. Днём я ещё была полна планов узнать, как дела у мистера Мэша. Я собиралась проверить веб-камеру, чтобы хотя бы посмотреть на него.

Собиралась позвонить викарию, и, возможно, – если бы я очень попросила – он подержал бы телефон возле уха мистера Мэша, пока я смотрела бы на него через камеру, так что я оказалась бы к нему так близко, как только возможно в моей ситуации. Я даже репетировала, что сказала бы ему.

«Привет, Мэшик. Это я. Ты был хорошим мальчиком?» Вот в таком духе. Звучит глупо, но по ощущениям это вовсе не глупость.

Но в итоге я лежу на кровати, тяжело дыша. Я не могу уснуть, и всё моё покрывало мокрое от пота. Только когда я наконец засыпаю, я вспоминаю, что Бен, возможно, по-прежнему болен.

Я даже не спрашивала о нём у викария с маминых поминок. Завтра спрошу, обещаю я себе.

Глава 24

У меня и раньше бывали головные боли. У всех они бывают. Но это не просто мигрень: в голове что-то то пульсирует, то сжимается. И есть ещё кое-что: причиняющее муку ощущение, начинающееся в затылке и словно волнами распространяющееся по макушке и бокам черепа, встречаясь над глазами и усиливаясь там.

Если бы у боли был звук, то это был бы скрежет ножа по тарелке.

Если бы у боли был цвет, то это был бы – не знаю почему – яркий кислотно-жёлтый (примерно как купальник доктора Преториус, хотя, может, это просто совпадение).

А на вкус она была бы кислая, с металлическим привкусом на корне языка, как прогорклый уксус.

Но кроме этого и хуже всех других чувств – боль над глазами, становящаяся всё сильнее и сильнее, заставляющая меня свернуться клубочком, держась за виски, и громко стонать.

Я смотрю на телефон и обнаруживаю, что уже восемь утра, значит, ночью я всё-таки умудрилась уснуть.

Папа сейчас в мастерской с Клемом.

Джессика уже на работе (вторую субботу подряд). Я наверху, в своей комнате, корчусь от боли на кровати, когда звоню папе и едва выдавливаю несколько слов. Они с Клемом бегут по аллее и врываются в дом.

Я слышу, как папа говорит:

– Джорджи, Джорджи? Ты в порядке? – но у меня такое чувство, будто он кричит за многие мили от меня.

А Клем отвечает:

– Ясное дело, нет – погляди на неё! Звони доктору! Вызывай скорую!

Потом я слышу, как он говорит с кем-то по телефону:

– У неё какой-то… я не знаю, приступ.