Я знал — если в камере находят труп, будь то даже не убийство, а суицид, например, человек вскрыл вены бритвой или, чего хуже, повесился на куске простыни, — вся смена идёт под разнос. Постовой в коридоре, что обязан постоянно заглядывать в глазок — сразу под статью за халатность. Дежурный и начальник ИВС — на вылет из органов, без разговоров. Ну, а если несчастный случай, то могли отделаться дисциплинарными взысканиями.

Вот такие у нас законы: арестант или задержанный под стражей — уже, считай, государственная собственность. За потерю — кара.

Внутри помещения пахло не гнилью и табаком, как в старых добрых КПЗ и «обезьянниках», а хлоркой, будто в медсанчасти.

Вентиляция гудела. Чисто. Ни плесени, ни паутины, ни раздавленных тараканов по углам.

Неплохо жульманы-то нынче сидят. Это место почище и поприличнее, чем то, где дневали и ночевали опера в моей жизни. У нас в УГРО девяностых — в кабинете пыль столетняя, облезлая мебель и вечно перегоревшие лампочки. А тут хоть экскурсии води — гладкие стены, кафель, алюминиевые радиаторы, даже кухонный уголок для дежурной смены в бытовке. Всё цивильно.

У одной из камер стоял молодой коридорный.

Постовой явно испуган, переминается с ноги на ногу, не знает даже, куда руки девать. Попытался встать по стойке «смирно», только пятки не сомкнул. Промямлил что-то невнятное, но его никто не слушал.

Как и раньше, ключ от камер — только у дежурного ИВС. Это правило пока не отменили. Чистяков отпер дверь, потянул за железную ручку.

За ней картина маслом. На нижней шконке сидит долговязый, хорошо сложенный мужик лет пятидесяти. Лицо — изрезано морщинами, но ухоженное, холеное. На бандюгана, конечно, похож. Но не бык, не гопник — таких я много видел.

Тут другая порода. Умный. Опасный. Тот, кто улыбается, когда пером в бок бьет.

Одет не как урка: сорочка на пуговицах, с прорезями на манжетах под запонки — запонок, конечно, нет, как и ремня и шнурков на лакированных туфлях. Всё сняли при оформлении. По приказу так положено. Но даже в таком «упрощенном» виде он выглядел презентабельно. Типаж старой закалки: седой, но не дряхлый, скорее, выдержанный. Как дорогой алкоголь — чем старше, тем крепче. Вот только морда мне его совсем не нравится. И взгляд…

Сидел, попивал чай из пластиковой кружки, словно дома, а не в камере.

Я смотрел на него внимательно. В памяти покопался — лицо, вроде, незнакомое, не всплыло. Видимо, не пересекались в прежней жизни.

Кто ты, воин? — хмыкнул я про себя.

— Это что за клоун? — нахмурившись, кивнул на него Мордюков.

— Задержанный, — прокашлялся дежурный.

— Вы там все дебилы? Почему он тут сидит⁈ Где труп? — рявкнул полковник.

— Семён Алексеевич, — спокойно произнёс седой, взглянув на нас с лёгкой полуулыбкой. — Добрый день. Чай не предлагаю.