Я у него в кухне нож взяла из стойки, большой такой, с длинным лезвием… это оказалось труднее, чем раньше… – Веткина снова заплакала, спрятав лицо в ладонях, и сквозь всхлипывания проговорила: – Во всех смыслах трудно было – и морально, и физически… у меня рука на другое оружие поставлена, с более коротким лезвием… а здесь… когда я его первый раз ударила, он так на меня посмотрел… как ребенок, у которого игрушку отняли – обиженно как-то… и спросил – мол, Анюта, за что? И меня этот вопрос вообще мозгов лишил – я его колола и колола, как манекен на тренировках… столько крови было – ужас… когда я поняла, что он не дышит, позвонила Веталу, соврала, что Гаврилов на меня набросился, из квартиры не выпускал, что мне защищаться пришлось – в общем, чушь какую-то… они с Харитоном приехали… сначала тоже хотели сжечь где-нибудь на свалке, а потом я про рыб вспомнила… Гаврилов как-то говорил, что стая пираний способна сожрать быка за пятнадцать минут… Оставалось только придумать, как тело в офис пронести и в аквариум засунуть. Поняли, что частями безопаснее…

– Вам не страшно, Анна Дмитриевна? – вдруг спросила Лена, и Веткина вздрогнула:

– Мне? Сейчас уже нет…

– Железная вы. Мне кажется, я с ума бы сошла, доведись мне такое увидеть…

– У меня не было выбора, как вы не понимаете? Я помогла Веталу трех человек убить… что мне оставалось?

– Ну, разумеется – где три, там и четыре, одним больше, одним меньше…

– Я понимаю, как это звучит… Но вы просто поставьте себя на мое место – что бы вы сделали?

– Во-первых, я никогда не оказалась бы на вашем месте, хотя бы потому, что меня никогда не привлекало холодное оружие. Кстати, откуда у вас это, не думали?

– Мой папа был охотником. Но все, что я о нем помню, это рука, сжимающая очень красивый охотничий нож – с наборной ручкой, с выгравированным узором на лезвии, с ограничителем, чтобы палец не сорвался. – Анна вытерла глаза и посмотрела на Лену: – У меня был чудесный папа, добрый, сильный… но я не помню о нем ничего, кроме этого ножа. Я в детдоме всегда только ножи рисовала, меня даже психиатру показывали, думали, что я свихнулась. Вообще это, наверное, странно, что я ничего не помню – мне же было двенадцать, когда их не стало. А маму я не помню совсем, никогда не могла сказать даже, какого цвета волосы у нее были.

– Вас не пытались лечить?

– В детском доме? Вы смеетесь? Там могли только искалечить еще сильнее. И потом – как жить среди зверьков с клеймом «психической»? Меня и так травили, я же была домашняя, долго привыкнуть не могла… если бы еще пришлось лечиться – вообще труба. Я научилась защищаться, дралась не хуже пацанов, а сама все думала – вот вырасту, выйду отсюда и обязательно куплю такой нож, как у папы был. И научусь им бить.