– Это самый дешевый способ выделиться, – ворчал Аден, неприязненно разглядывая волосы Эразма. – Естественностью внимание к себе не привлечешь.

– Аден руку отдаст за светлые волосы, – сказал потом Каллий. – Он спит и видит значок принца.

– Зачем ему значок принца? Его же готовят для короля.

– Король болен, – объяснил Каллий.

* * *"

"Принц любил баллады и песни о войне, которые всегда оказывались длиннее и сложнее для запоминания, чем любовная лирика, которую предпочитал Эразм. «Гибель Инахтоса» целиком занимала четыре часа, «Гипенор» – шесть, поэтому, улучив свободную минутку, Эразм беззвучно декламировал: «Отрезанный от братьев, он Нисоса пытается сразить…», и «Двенадцать тысяч мужей в порыве едином…», и «Без устали мечом своим виктории Ламакос добывает». Эразм засыпал, повторяя бесконечные родословные героев, перечисляя их оружие и подвиги, которые Исагор упоминал в своем эпосе.

Однако в тот вечер, расстегивая свои шелковые одежды и подставляя тело прохладному воздуху, Эразм позволил себе отвлечься на стихи Лектона, томящегося по Арзесу: «В ночи нескончаемой жду…».

О Первой ночи шептались все.

Юношам редко доставались золотые значки. Они считались символом постоянного места среди королевской прислуги. Однако на деле значок символизировал нечто большее. Разумеется, для приватных услуг могли вызвать любого раба, приглянувшегося венценосной особе. Но значок гарантировал Первую ночь, когда раб попадал на королевское ложе.

Рабы со значком получали лучшие комнаты, максимальные привилегии и тщательнейшую подготовку. Не имевшие значка мечтали его заполучить и сутки напролет трудились, дабы себя проявить.

«В мужских садах проявить себя почти невозможно», – заявил Аден, потряхивая блестящими каштановыми волосами. В женских садах, разумеется, значки встречались чаще. Вкусы короля и двоих его сыновей были вполне предсказуемы.

После рождения Дамианоса в Акилосе не было королевы, которая выбирала бы рабов себе в прислугу. Гиперменестра, постоянная любовница короля, имела полные привилегии и держала рабов, согласно высокому статусу, но, по словам Адена, была слишком благоразумной, чтобы делить ложе с кем-то помимо короля. Девятнадцатилетний Аден в этом году заканчивал обучение, и о Первой ночи говорил как человек сведущий.

Укладываясь в постель, Эразм ощущал, каким чувствительным становится тело, но прикоснуться к себе не мог. Лишь имеющие особое разрешение могли трогать его там, чтобы обмыть в купальнях. Порой Эразму это нравилось. Нравилось томление. Нравилось, что он лишает себя чего-то в угоду своему принцу, – вот оно, строгое благонравие. Иногда ему хотелось без особых на то причин.