Наконец, князь откашливается и говорит:

— Я поговорю с братом. Какой день тебя устроит?

— Выбери сам, — безразлично отвечаю я. Он накрывает мою ладонь своею, но я отнимаю руку. — Мне не нужно твоей жалости, Эмиль. Просто давай сделаем хоть что-то правильно.

— Лия…

Но я уже не слушаю. Возвращаюсь к двери в гостиную, поворачиваю ручку и вхожу внутрь, оставляя его в одиночестве.

Глава одиннадцатая, в которой герцогиня возвращается

По приезду домой — удивительно, как быстро дворец Эмиля снова стал мне домом, — я, конечно, получаю нагоняй от маменьки. Она никогда не кричит, лишь таким строгим тоном проговаривает набившие оскомину прописные истины, что хочется взвыть от тоски.

А когда она узнаёт о переносе свадьбы, то и вовсе ударяется в нотации.

— Ты должна слушаться мужа, а не закатывать сцены перед его семьёй.

— Да, мама.

— Я воспитывала тебя приличной девушкой, а не беспринципной интриганкой.

— Это так, мама.

— Тебе очень повезло, что его высочество на редкость покорно терпит все твои выходки. Если хочешь счастливого брака, уважай его, а не перечь у всех на глазах.

— Ты совершенно права, мама.

Этим же вечером Эмиль является к ужину, чтобы лично сообщить отцу об изменении дня свадьбы. Я лениво ковыряю вилкой в пироге, слушая, как папенька обрадованно заявляет, что теперь успеет пошить самые лучшие свадебные наряды для нас обоих — кроме императорских, конечно.

— Из-за переноса свадьбы матушка настаивает на праздновании помолвки, — говорит Эмиль, и отец яростно одобряет столь мудрое решение. — Надеюсь, десяти дней вам хватит, чтобы подготовиться, миледи?

— Безусловно, ваше высочество.

Наш сухой обмен вежливыми репликами никак не вяжется с теми жёсткими словами, сказанными несколько часов назад.

Отказавшись от пирожных, подаваемых с чаем, я ухожу, сославшись на усталость от насыщенного дня. Меня даже отпускают: папенька берёт инициативу разговора в свои руки, заваливая князя тысячами ненужных тому подробностей о выборе фасона и ткани для предстоящего торжества.

Запираюсь в спальне, самостоятельно сдираю с себя одежду, остриём подаренного на восемнадцатилетие кинжала поддеваю шнуровку корсета — пользоваться оружием по назначению я так и не научилась, применяя его то как пресс-папье, то для избавления от предметов туалета, что по мнению маменьки, не одобрявшей такой подарок отца, считается абсолютной дикостью.

Ну и пусть, зато не увижу расстроенного лица Милы, которая непременно решит что-нибудь добавить к тонне сегодняшних нравоучений.

Мне бы радоваться: с переносом свадьбы клинок палача перестаёт угрожающе нависать над шеей, и даже празднование помолвки укладывается в мой план как нельзя удачнее. Но увы: я чувствую неизбывную тоску по прежней беспечной жизни.