Едва войдя в зал, он был перехвачен уже знакомым половым и препровожден все к тому же столику, за которым говорил с капитаном Залесским. Но теперь вместо него за столиком сидел тот самый унтер-офицер, что осадил своего молодого подчиненного.

— Здравь будь, казаче, — поднявшись, поздоровался унтер и, указав рукой на соседний стул, добавил: — Не побрезгуй. Позволь угостить от души, как говорится, чем бог послал.

— И вам здоровья, Елизар Михайлович. Благодарствую, — улыбнулся Гриша, присаживаясь на указанное место.

Половой ловко выставил на столик полуведерный самовар, чайник с заваркой и начал носить из кухни тарелки со сладкими пирогами и пирожными.

Финальным аккордом его перемещений стала сахарница с льдисто блестевшими кусками колотого сахара. Оглядев все это изобилие, Гриша растерянно почесал в затылке и, усмехнувшись, проворчал:

— Как бы сироп из ушей не потек от стольких сладостей.

— Не потечет, — рассмеялся унтер. — Я и сам, признаться, грешен до сладкого. А что не съедим, с собой заберу. Семка мой за пирожные душу продать готов, паршивец.

— Это который большой такой? — уточнил Гриша, припоминая их знакомство.

— Он самый. Силы, как медведя, а ума, иной раз думаешь, у кутенка больше, — досадливо отмахнулся унтер.

— Не сочтите за обиду, Елизар Михайлович, неужто кровный сынок? — не удержался Григорий.

— Первенец, — понимающе усмехнулся унтер. — В деда моего пошел. Того с самой юности медведем звали. Он и вправду на матерого медведя больше смахивал, нежели на человека. А уж силы было… на спор битюга на себе уносил.

— Однако, — удивленно покачал головой Гриша.

— Вот и Семка мой такой же будет. Да только головой послабже. Все по два раза повторять приходится.

— А вы не спешите, Елизар Михайлович. Дайте срок. Придет время, выправится.

— Твои б слова да богу в уши, — вздохнул унтер, разливая чай по чашкам. — Только чего это ты меня по батюшке все величаешь? Называй как все, дядька Елизар. Так оно и тебе проще и мне привычнее.

— Благодарствую, — покладисто согласился Гриша, впиваясь зубами в пирог с вишней.

— Тут Петр Ефимович обмолвился, что предложил тебе с нами поработать. Поучить кой-чему. Верно то?

— Верно-то оно верно, да только сомнения меня берут, дядька Елизар.

Ну сам подумай, чему я, мальчишка сопливый, могу взрослых, пороху понюхавших казаков научить? — развел Гриша руками.

— Ой, не скажи, Гриша, — покачал унтер головой. — Это ведь я его просил поговорить с тобой. Я еще тогда, на Фонтанке, сразу понял, что тебя не просто учили. А учили так, как одного из тьмы учат. Потомственный пластун — это не фунт изюма. А если еще и кровь старая говорить начинает, так его не учат, его как клинок шлифуют.

— А про кровь откель знаешь? — подобравшись, тихо спросил парень.

— Вижу.