Я думала, он меня убьет… это он тут всех убивает…

– Кого – всех?

– Людей.

– Вадим упал с лошади.

– Зойка сказала, что просто так лошадь никого сбросить не может. Это еще нужно проверить, сам он упал или ему кто-то помог…

– Какая Зойка?

– С конюшни.

– Держи руку и не прижимай ее к боку.

– Почему?

– Потому.

Никогда в жизни профессора Марины Евгеньевны Корсунской не было человека, который на вопрос «почему?» мог ответить «потому». Впрочем, Федора Тучкова она тоже сегодня исключила из своей жизни навсегда.

Что-то зашуршало, звякнуло и полилось. Держать руку на весу было трудно.

– Положи вот так. Только к боку не прижимай.

Откуда он узнал, что ей трудно?

– Сейчас будет щипать, не дергайся. Вообще-то, если бы я уединился в беседке с девушкой, а какие-то безумные стали бы за мной подсматривать, я бы, пожалуй, тоже рассердился.

В боку стало так больно, что глаза полезли на лоб. Марина прижала к ним ладони. Воздух не проходил в горло, потому что боль стиснула и его, скрутила, завязала узлом.

– Сейчас все пройдет. Дыши ртом.

– Он не с девушкой, – хрипло дыша, сказала Марина. – Не с девушкой. Он бандит и шантажист.

Холодная капля проползла по виску, скатилась на шею.

– Ты что-то услышала?

– Он сказал – завтра же. Больше ждать не могу. Потом эта штука подломилась, и я упала, прямо в крапиву, и, кажется, поранилась обо что-то.

– Не кажется, а точно.

– И мы побежали.

– И ты видела у него пистолет?

– Да.

– Он держал его в руке, когда разговаривал? Или потом вытащил, когда под тобой что-то подломилось?

– Не знаю. Я не заметила. Когда он повернулся, у него точно был пистолет.

Она вдруг снова увидела это движение: человек поворачивается к ней, блестит пистолет, и узкое дуло с черным зрачком – Марина никогда не думала, что оно такое узкое, пистолетное дуло, – упирается почти в ее живот.

– Марина.

Почти в живот. В мягкие беззащитные ткани. Самое уязвимое место.

– Марина.

Легко ему говорить, жалобно подумала она. В него-то никто не целился из пистолета!

– Чья это была идея?

– Какая?

– Подсматривать за Павликом.

– Моя. Или Юлина. Или наша общая.

– Чья?

– Я не помню.

– Иди и умойся. И не трясись ты так, ничего страшного с тобой не случилось.

– Мне… больно.

– Пройдет.

Он несколько секунд постоял рядом с ней, выжидая, что она пойдет умываться, но она не двигалась с места, и тогда он поднял ее за локоть, отвел в ванную и умыл.

На полочке стояли странные пузырьки, пахло Федором Тучковым, и полотенца висели с другой стороны.

– А… где мы?

– Мы в ванной.

– Нет, в другом смысле. В глобальном.

Федор Тучков усмехнулся в зеркале. Марина видела его лицо – загорелое – и свое – бледное, веснушчатое. На щеке красный толстый волдырь. На шее еще один. На плечах волдырей не счесть. Даже за краем белого лифчика волдырь.