– Тоже не умеет все это как-то легко, красиво…» и опять забормотал:

– Ну, как же… Ведь вы не обязаны… Воскресенье… Мы так благодарны.

– Я пришла, потому что Валентина Дмитриевна просила, – отрезала она. – А это уберите, – и потянулась к вешалке за курткой. Я разозлился. «Ну нет! – подумал я. – Еще обязанным тебе оставаться?» И опять принялся всучивать ей пятерку.

– Нет, вы возьмите, пожалуйста… Как же так… Нам неловко. Мы не позволим…

Почему-то, бормоча всю эту чушь, я все время называл себя императорским «мы», хотя, конечно, понятно почему: я представлял собой себя и возмущенно-благодарных бабу с дедом.

Я бормотал ненавидящим голосом пошлые благодарственные глупости, совал куда-то, в направлении ее корпуса, купюру, а она хватала мои руки, отпихивала их и восклицала:

– Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?

Все это было похоже на небольшую драчку.

– Нет, уж вы, пожалуйста, возьмите! – крикнул я. – Вы ставите меня в глупое положение!

– Это вы меня ставите! Я просто для Валентины Дмитриевны, потому что Валентина Дмитриевна… – и все хватала мои руки и жалобно выкрикивала: – Что вы делаете? Что вы делаете?!"

"И тут я придумал гениальную штуку.

Я снял с вешалки куртку медсестры и, хотя та немедленно предъявила свое «Бросьте!», насильно натянул на ее тощие плечи. Пятерку незаметно сунул в карман куртки.

– Ну, спасибо, – облегченно выдохнул я.

– Просто Валентина Дмитриевна такой человек… – бормотала она по инерции, не поднимая глаз.

И вдруг подняла, и я увидел, какие это уставшие, умные глаза. Я молча открыл дверь, и она так же молча выскользнула на лестницу, не прощаясь. А я добрел до детской, где лежала Маргарита, остановился посреди комнаты и громко сказал в пространство:

– Все!

В этот момент позвонили в прихожей.

Я знал – кто это, просто не думал, что она обнаружит пятерку так скоро. Медсестра влетела в квартиру, и в коридоре между нами вторично произошла небольшая свалка. На этот раз она – красная, возмущенная – совала мне пятерку, а я хватал ее за руки и беспомощно выкрикивал:

– Что вы делаете? Что вы делаете? Что вы делаете?

Руки у нее были худенькие и горячие, а волосы выбились из-под берета на лоб и лезли в глаза.

В конце она исхитрилась сунуть эту ненавистную бумажку за ворот моего свитера, что было с ее стороны неслыханной подлостью, потом привалилась к стене и, тяжело дыша, сказала:

– Дайте валидолу.

Я принес с дедовой тумбочки валидол, она отломила полтаблетки, положила под язык и проговорила, упрямо глядя в стену перед собой:

– Почему обязательно за деньги? Что я, не понимаю? У меня самой сын в больнице, с желтухой… и Валентина Дмитриевна рассказывала о вашей девочке.

Я вдруг вспомнил ее имя.