Меня накрывает охерительная в своей простоте и ужасе мысль — а не привиделось ли тебе это все, Серега? Ее ответ, ее кайф, ее тяга к тебе?

Может, просто настолько осатанел от похоти, что банально принял желаемое за действительное? И чуть было не заставил беспомощную девчонку… Чуть было не воспользовался ситуацией…

Ну а что? Она пришла на нервах, пьяненькая, я сорвался, зажал ее, зацеловал, затискал…"

"Получил желанный ответ от расслабленного, ослабленного алкоголем организма. Она и сама еще толком не знает себя, а я налетел тут героем-любовником.

И вот в этот момент мне становится плохо.

Физически.

Реально, сердце начинает болеть.

Наверно, я меняюсь в лице, потому что Татка смотрит уже с тревогой. И еще что-то в ее взгляде… Странное. Сожаление? Боль?

Я больше ничего не говорю, просто разворачиваюсь и выхожу прочь. Правда, перед тем, как уйти, оставляю за собой последнее слово:

— Чтоб ни одного мудака я тут больше не видел. Ноги вырву. А тебя в монастырь отправлю.

И ухожу, не дожидаясь ответа.

На автомате поднимаюсь к себе.

Иду прямиком в бар, прихватываю Реми Мартин ХО, пью сразу из горла.

И думаю о том, что надо бы как-то этот день пережить.

И еще один.

И еще.

А потом все будет хорошо.

Жизнь — подобие жизни.

Вот бывает так, что вроде бы все хорошо, живешь себе, дела какие-то делаешь, даже, сука, думаешь о чем-то! А потом в один момент — хоп! — и все! И понимаешь, что ничего ты не живешь.

И все твои мысли, и все твои потуги на что-то — это настолько пустое, настолько левое и ненужное, что даже не по себе становится от осознания.

У меня эта херня по полной программе проехала.

Жизнь, вроде, идет.

И ничего не помнится. Как в вакууме.

И мысли только там, в прошлом.

Где я в один, очень, просто очень короткий, сука, миг был счастлив.

И моя девочка, которую я больше даже мысленно не назову сестрой, стонет подо мной, горячая и готовая.

Такая горячая, что, кажется, ладони до сих пор колет фантомной болью, хотя прошло уже дохренища времени.

Такая готовая, что сто процентов все тогда прошло бы идеально. И для нее, и для меня. И этот кайф мы бы с ней запомнили.

А теперь только вспоминать и остается.

Даня, который на следующий день приперся ко мне домой, перед этим оборвав телефон, силой упаковал то дерьмо, что осталось от Бойца, в душевую и врубил на холод.

А потом долго выслушивал еще большее дерьмо, что выплескивалось из меня длинным тупым слезливым монологом.

Вот только с ним я и мог поговорить.

Только он знал о моей проблеме. О том, насколько я, сука, знатный изврат.

Я ему еще в том году, как раз после Таткиного выпускного, когда сорвался в первый раз и попробовал ее губы на вкус, все рассказал.