Она потерлась об него попой, пристроила свои руки поверх его, и теперь они молча разглядывали картину вместе.

Наконец, Светлана краем глаза заметила стоящих в дверях родителей. Посмотрела на тетю Марину, чуть неуверенно улыбнулась, и тут же увидела руки и лицо отца. Улыбка стала радостной:

— Ой, папка…

Сережка откинулся на спину и сказал чуть испуганно:

— Мама…

У Марины вдруг, уже в который раз за последние сутки, навернулись слезы на глаза. Не отпуская рук Вадима, ни о чем не думая, она сделала шаг вперед, в комнату:

— Дети… идите к нам! — и призывно протянула к ним широко разведенные руки.

Светка оглянулась на Сережку, тот ничего не сказал, и она, вскочив с койки, почти упала в Маринины объятия.

Женщины обнялись, и вдруг — дружно, в голос заревели.

Вадим, отпустив Марину, посмотрел на стоящего рядом с женщинами Сережку. Тот глянул на него озадаченно, и Вадим, пожав плечами, мол: «ну бабы, чего с них взять», молча уселся на кровать.

Посмотрел на Сережу, кивнул головой: садись рядом. Тот неуверенно сел, и Вадим, следуя Марининому примеру, тоже подчинился чувству, обнял парня за плечи, прижал к себе и тихо сказал: «Пусть проревутся. С ними это бывает, от избытка чувств. А мы им сегодня дали, правда?», улыбнулся доверительно, и Сережка, удивленно посмотрев на него, тихо рассмеялся, даже не пытаясь отстраниться от вроде чужого ему мужского плеча.

Они сидели и любовались своими обнявшимися женщинами, а те уже не ревели — всхлипывали, уткнув носы друг другу в плечи. Наконец, Марина чуть успокоилась, отклонилась от Светки и поглядела на ее лицо.

— Господи, маленькая, вся уревелась! И я, наверное, такая же… А ну, пошли! — и она за руку увлекла Светку в душевую.

Вышли они оттуда минут через пять, с еще красными от слез глазами, но довольные. Посмотрели на мужиков, так и сидящих молча, рядышком.

— Ну, все, мужчины. Концерт окончен. Пошли, посмотрим, чем вас покормить по-быстрому, а то уже обед на дворе! — решительно сказала Марина и, повернувшись, сделала шаг к дверям.

— Тетя Марина! Те…

Голос Светланы был излишне громок и напряжен до звона. Вдруг, на полуслове, она остановилась, посмотрела на обернувшуюся к ней Марину странным, глубоким взглядом, опустила глаза. И тут же вскинула их опять.

Вдохнула, задержала дыхание. Произнесла четко, по слогам:

— Ма-ма!

Выдохнула. И тихо, осторожно, бережно:

— Мама! Можно, я Сережку сама покормлю, хорошо?

У Марины вдруг подогнулись ноги, и она, пробормотав что-то невнятное, оперлась спиной о стену.

— Ой… ох… Светочка, Светочка, миленькая, — и вдруг оторвалась от стены, выпрямилась и сделала шаг к Свете. Та кинулась навстречу, и женщины порывисто обнялись опять.