Пришлось спускаться по мраморным лестницам, опять подниматься, куда-то идти другими длинными коридорами, потом снова спускаться. И повсюду был серый линолеум, одинаковые двери без номеров и опознавательных знаков, имитирующие дуб панели из ДСП и обманчивый свет экономичных ртутных ламп.

– Ждите здесь, – сказал прапорщик, открывая ключом одну из безликих дверей в очередном коридорном аппендиксе.

Журавлев кивнул и оглядел комнату, куда его привели. Металлический стол, прикрученный к полу, несколько стульев, сейф, узкий шкаф, тумбочка с замком, на тумбочке электрочайник и пара грязных стаканов – обстановка скромная, но все же не тюрьма.

– Э-э, я сильно извиняюсь, но нельзя ли мне воды? – поинтересовался Журавлев у сопровождающего.

– Ждите, вам все объяснят, – недовольно буркнул прапорщик.

Журавлев осторожно присел на крайний стул и тут только заметил на стене портрет генерального секретаря в деревянной рамке. Нет, точно не тюрьма. В камере генсека не повесили бы. И дверь, кажется, не закрыта. Хотя ни о чем это не говорит, естественно. Куда уходить, если отсюда даже при большом желании невозможно самостоятельно найти выход? Но мысль о возможности побега застряла в голове, как заноза, и вызвала легкий приступ клаустрофобии. Журавлев подошел к двери, осторожно ее приоткрыл, убедился в том, что прапорщик ушел и коридор пуст, потом проверил наличие воды в чайнике, огорчился из-за ее отсутствия и вернулся на стул. Очень хотелось пить, есть, спать.

Несмотря на волнение, глаза закрывались сами собой. На часах было без четверти два. В голове прояснилось, все мысли куда-то ушли, осталась только строчка из любимой песни, которая крутилась, как закольцованная: «Я сегодня до зари встану, по широкому пройду полю, что-то с памятью моей стало, все, что было не со мной, помню…»

Журавлев подвинул стул поближе к металлической столешнице, пристроил голову на согнутую в локте правую руку и почти мгновенно погрузился в тяжелое забытье, слабо напоминающее сон…

– Выспались? – спросил кто-то над самым ухом. Голос был колючий и равнодушный.

Журавлев вскочил, потер глаза и опустил взгляд на часы – они показывали пять утра.

– Извините, – пробормотал, украдкой разглядывая собеседника.

Явно из начальства, судя по пиджаку и галстуку в такую рань. На вид – слегка за пятьдесят, но молодится. Стрижка полубокс, на висках седина. Если бы не усы, выглядел бы еще моложе. Взгляд усталый, видимо, сегодня не удалось заснуть. Или рано встал.

– Присаживайтесь, – предложил «моложавый», сдвигая в сторону стопку журавлевских папок. Он не торопился представляться, а Журавлев не решался спросить, как к нему обращаться. – Всеволод Сергеевич, я вас попрошу ознакомиться с этим документом и поставить свою подпись, что вы ознакомлены.