Я понимаю, что раздавил стакан, и чувствую, как вода и кровь стекают по запястью и капают на пол, но не могу отвести взгляд от его лица.

Растерянность.

Боль.

Злость.

Звериный рык раздается вокруг меня, и я понимаю, что он мой. Мое тело вибрирует от ярости, настолько сильной, что зрение застилает чернота. Демоны, о существовании которых я и не подозревал, наполняют мою кровь, а в затылке образуется давление.

Я смотрю и слушаю, я знаю, просто знаю, что пути назад уже нет.

Глава 36

Брэндон

Иногда я чувствую, что со мной все в порядке. Я немного могу дышать, могу двигаться, бегать, говорить и улыбаться.

Я могу существовать и не страдать от метафорического кровотечения в моей проклятой голове.

В другие дни я чувствую, что меня наказывают за хорошие дни. Наказывают за то, что я чувствую себя счастливым, когда у меня нет на это права.

Дни, когда у меня чешется запястье, а мой разум превращается в сатиру из жгучих эмоций и пульсирующих импульсов.

Дни, когда трудно дышать, не захлебываясь липкими чернилами, заливающими мой мозг с того самого дня, когда я отказался от контроля из-за своей испорченной гордости.

Сегодня один из таких дней.

Сегодняшний день начался с того, что я проснулся в объятиях самой прекрасной, самой ласковой души, которую я когда-либо встречал, и почувствовал, что испачкал его своими чернилами.

Я чувствовал, что запятнал его, зарывая все глубже в черную дыру моего существования, пока он тоже не погрузится в нее.

Пока у него, как и у меня, не будет выхода.

Вот почему я не хотел, чтобы он видел настоящего меня. Я не хотел, чтобы вообще кто-либо меня видел. Потому что, как только они переступят порог идеального образа и заглянут внутрь, они найдут там грязный, бесхребетный кусок гребаного дерьма, худший враг которого — его собственный разум.

Николай проснулся от того, что я вытирал пятна с его груди и думал, что я глажу его. Он улыбался, а я не мог смотреть ему в глаза, чтобы не провалиться еще глубже в эту грязную дыру в своей душе.

Он улыбался, и какое-то время все было хорошо.

До определенного момента.

Пока Грейс не решила прийти на ужин, и мне снова не пришлось сесть напротив нее и притворяться, что меня не разрывают на части мои демоны. Мне приходилось глотать пищу и заставлять себя есть, когда желудок требовал вывернуть ее наружу.

Стало еще хуже, когда рядом сидел Николай. Чем больше он наблюдал за мной, словно мог содрать с меня внешний слой и увидеть все уродливые части, тем больше усиливалась тошнота.

Раскалывающаяся мигрень била по затылку и мутила зрение, когда я пытался дойти до студии.

Я едва успел сказать папе о том, что мы договорились уехать завтра, прежде чем выскочил из его кабинета.

Если бы остался, то взорвался бы.