Первое, что было совершенно не правильно, — это то, что где-то хохотал Иван. Не рыдал. Не орал. Не бился в истерике, а хохотал.

Второе — не работал телевизор. Степан не слышал ни сокрушительной стрельбы, ни политических новостей, ни воплей восторженных зрителей.

И еще чем-то пахло. Чем-то таким, отчего у него вдруг стало пусто и гулко в животе и показалось, что он немедленно умрет, если не съест этого… что так пахнет.

Забыв снять ботинки, зажав в кулаке ключи, осторожно, как сапер, боящийся нарваться на мину, он двинулся в глубь квартиры, заглядывая по дороге во все двери.

В Ивановой спальне горел свет. Иван, по-турецки скрестив ноги, сидел в кровати на одеяле и хохотал так, что время от времени заваливался на бок в приступе буйного восторга.

На полу, под торшером, тоже скрестив ноги, сидела — Степан закрыл глаза и пошатнулся — прибалтийская крыса Инга Арнольдовна и читала в лицах «Трое в лодке, не считая собаки».

«Этого не может быть. Я ошибся квартирой. Или домом. Или жизнью».

И еще он подумал: «Хватит. На сегодня мне уже хватит удовольствий. Я больше не вынесу».

— Добрый вечер, — проговорил он мрачно, — что тут происходит?

Развеселая парочка разом встрепенулась и замерла, одинаково вытянув шеи.

— Папка! — завопил Иван. — Папочка приехал!

И кинулся ему на шею. Как правило, по вечерам он прятался за диваном.

Степан растерянно подхватил его, стукнув по спине портфелем, который он так и не догадался отпустить, и потерся щекой о золотистую макушку и даже чуть-чуть подышал в нее.

И ему стало легче.

— Прошу прощения за вторжение, — проговорила прибалтийская крыса сдержанно, — но у нас не было другого выхода.

— Как вы сюда попали? — буркнул Степан.

— Клара Ильинична не пришла! — заорал Иван ему в ухо и запрыгал на нем, как бандерлог на пальме, вцепившись руками и ногами. — Не пришла, не пришла, не пришла!! И Инга Арнольдовна повезла меня домой!

— А мне нельзя было позвонить? — Он сам не понимал, что с ним, почему он так злится, что хочет изобразить. Гнев? Неудовольствие? Все, что угодно, кроме того, что изобразить бы следовало, — благодарности. Все уже было ему ясно — произошел некий форс-мажор, и эта… как ее… Ингеборга этот форс-мажор ликвидировала.

— Мы вам звонили, — сказала она все так же сдержанно, — и на работу, и на мобильный. На работе вас не было, а мобильный…

— Да, — перебил он, — знаю. Не отвечал.

Он вдруг так устал, что ему расхотелось жить. Вообще жить, а не только задавать вопросы и выслушивать ответы.

— Подожди, я руки помою, — сказал он Ивану и опустил его на диван.

Он вымыл руки, вышел из ванной, уселся за стол в гостиной и потер лицо. Потом потянулся за телефоном.