"Глава первая

Темница Адмана, столицы Нармада

456 ход от Четвертого Исхода (за половину хода[1] до появления Анастасии Павловны в этом мире)

— Тварь!

Глухой удар, последовавший за возгласом, заставил мужчину, висящего на цепях хрипло рассмеяться. Боялся ли он того, что с ним собирались делать? Нисколько.

Он знал, что с ним не станут ни церемониться, ни торговаться с его королевством за жизнь посла, пусть и очень ценного. За такие знания убивают. Чем, собственно, в темнице и занимались последние пять вех[2].

Пленник жалел лишь о том, что не успел сбежать. Что был так ловко обведен вокруг пальца, что даже не успел отправить вестника отцу, а сейчас, находясь в кандалах, блокирующих магию, мог лишь плевать в лицо королю Нармада, который явно наслаждался пытками, и вместе с тем был зол, потому что ничего не смог вызнать у узника. Ни один из его методов не сработал и язык посла не развязался.

Мужчина не боялся умереть, и не жалел о том, что не сможет продолжить свой род, не жалел о том, что принесет в свою семью горе, как и том, что заставит свою невесту оплакивать его.

Он жалел лишь о том, что не сумел передать весть о планах короля Нармада, о том, к чему тот готовится и что желает совершить!

Но чего он не ожидал, так последующего приказа, заставившего его пожалеть, что его жизнь не оборвалась вехой раньше…

— Принесите радрак!

— Мрази! — едва слышно просипел заключенный, сжимая кулаки. — Будьте вы прокляты!

Процедура казни для пленного прошла как в тумане.

Он не мог вспомнить в какой точно момент на шею был надет артефакт, и когда спали его кандалы. Он не мог противиться воли чудовищной магии, заключенной в радрак.

Под злорадный смех короля Нармада, который упивался болью пленника, изможденный мужчина совершал хаотичный оборот.

Его тело менялось стремительно, раз за разом, почти двадцать обращений за короткий период от громадного медведя до черного ворона, пока в итоге не обрело вид исхудалой, плешивой собаки.

И это не было столь страшно или неприятно, посол давно контролировал свой дар и неоднократно прибегал к его различным формам, даже в сжатые сроки, однако сейчас он был слишком измучен, чтобы защитить свой разум.

Все это время, сознание приговоренного менялось также стремительно, как и его тело. Каждый новый образ рвал сознание, уподобляя тому существу, в которое мужчина превращался.

Он был медведем, желающим разорвать на куски чужаков, смердящих кровью и тухлятиной. Был вороном, который мечтал выклевать глаза и вырвать язык врагам. И непременно улететь ввысь, к облакам, прочь из этого дрянного, пропахшего болью и смертью, места.

Человеческое «я» приговоренного, уступало каждому зверю или птице, уступало, заглушая, не давая ни мыслить, ни анализировать, ни хоть как-то попытаться сохранить себя.